«А что можно в этом случае сказать обо мне? Подхожу ли я для того, чтобы заниматься этим делом? Мое будущее в еще большем тупике, чем у Цуруку. То, что я оставался сыщиком последние четыре года, скорее было просто удачей. Меня спасло нежелание начальства еще более ухудшить ситуацию. Наказание за непозволительное высказывание ограничилось временным переводом на домашнюю работу, отношение ко мне с тех пор стало холодным, но, как ни странно, это мне вполне подходит. Я в установленном порядке соблюдаю установленные формальности. Следую данным мне инструкциям. Работаю как получится, не перенапрягаясь.
Я был обычным сыщиком. Раньше я считал себя обычным человеком. Обычным образом не любил зло и обычным образом любил, когда был мир. Злился, когда одни люди причиняли боль другим, и у меня болело в груди при виде людей, убитых горем. Правда и то, что я чувствовал отдачу от работы в полиции. Я понимал несуразность своих противоречивых желаний – любя мирное время, жаждать при этом крупных уголовных дел, – но по-своему старался и стал сыщиком. Я встретил Хасэбэ, стал его напарником, многому у него научился. Хасэбэ был идеальным воплощением сыщика. Он отдавал следственной работе и тело, и душу. Компетентность, настойчивость и упорство. Я остро чувствовал, что мне такое не по силам. Мне не суждено стать таким же сыщиком. Мне не дано приложить таких усилий.
Когда я узнал о специфических наклонностях Хасэбэ, у меня под ложечкой образовался комок. Комок, подернутый черной дымкой. Я не уверен, действительно ли этот комок появился в тот момент или он был там с самого начала, но я его просто не замечал. Но, удивительное дело, я не презирал Хасэбэ».
«Я не то чтобы не понимаю его чувства…» Это не было в точности выражением отношения к старшему товарищу, неоднократно занимавшемуся «самообслуживанием» на местах ужасных преступлений. Неизвестно, что чувствовал Хасэбэ. Вопреки гадким предположениям, которые иногда вслух, иногда втихую высказывали сослуживцы – «может, ты тоже дрочишь на месте преступления?», «тебя, наверное, заводит от вида трупов?» – преступления и сексуальные желания в голове Тодороки никак не были связаны друг с другом.
Желания Хасэбэ, для которого все повседневное становилось кровью и плотью, выходили за рамки служебных обязанностей. Это нельзя было объяснить только его талантом или характером. Не стало ли это возможным по причине его собственного представления о справедливости? Его справедливости, стоявшей в одном ряду с законом.
Тодороки и сейчас не сомневался: у Хасэбэ было настоящее представление о справедливости. Именно поэтому он протирал подошвы своих ботинок, с него лился неприятный пот, он отправлялся на места преступлений, пахнувшие гнилью. Опрашивал людей, которые не хотели отвечать на его вопросы, и, не считаясь с опасностями, вступал в схватку с преступниками.
Даже привязав сюда сексуальные желания Хасэбэ, можно ли отрицать ту самую справедливость, которую он отстаивал как сыщик? Невозможно думать, что это ложь.
Так что же заставляет кривиться от мысли о его специфических сексуальных наклонностях и что изгнало его из общества? Была ли это тоже «обычная справедливость»? Этот вопрос, повисший без ответа в воздухе, затуманивал представление Тодороки об «обычной справедливости». Не так много времени заняло, чтобы Тодороки превратился в следователя средних лет, которого за глаза называли бесхребетным. «Господин Тодороки, пожалуйста, не напрягайтесь. Когда вы напрягаетесь, нам становится не по себе…»
Судзуки сказал: «Если где-то что-то взорвется и кто-то умрет, тогда, наверное, какие-то другие люди будут об этом скорбеть… Но ведь эти люди не одолжат мне сто тысяч иен. Умри я – они обо мне не пожалеют, и пытаться предотвратить мою смерть тоже не будут».
Тодороки спросил себя: «Почему я собираюсь выполнить пожелание Руйкэ? Потому, что это приказ? Действительно ли дело только в этом?.. Нет, это не чувство долга сыщика. Про такую штуку, как честолюбие, я давно забыл. Если б я был обычным собой, то никогда не позволил бы себе встревать в дискуссию, чтобы высказать свою догадку. Я бы рассматривал это просто как работу».
Тем не менее сейчас Тодороки хотел услышать, что скажет подозреваемый. Хотел узнать истинные соображения безобидного бомбиста, называющего себя Тагосаку Судзуки.
Звук шагов на обратном пути в зал для заседаний наложился на голос Судзуки: «Может быть, и хорошо, если взрыв произойдет?»
– Ты слышишь меня, свинья?! – донесся через дверную щель гневный крик, и кулак ударил по стальному столу.
Детектив из Первого следственного отдела, считающийся одним из лучших исполнителей роли Северного ветра [43], заметил Киёмию и пожал плечами с немного виноватым видом. Напротив него дремал Судзуки. Обертка сэндвича была аккуратно сложена.
Грозный на вид мужчина поднялся со своего места и подошел к Киёмии. Выходя из следственной комнаты, он с горечью бросил:
– Этот гад ни слова не произнес. Хотя я уже был на грани срыва.
