– Я думаю, «возможности» – прекрасное слово. Но одновременно это и жестокое слово, не так ли? Дожив до своего возраста, я понимаю это. Хорошо понимаю. Возможностей становится все меньше и меньше. Наверное, поэтому я и не могу безотрывно смотреть на старания игроков школьных бейсбольных команд, на их пот и усилия. Это, можно сказать, из-за разницы в наших возможностях. И это действительно жестоко. Нет даже малейшего намека на помилование.
Киёмия напряг свои нервы. Его уши следили за голосом Судзуки, глаза – за его пальцами. Следили и за зрачками Судзуки позади пальцев.
– Наше поколение кишмя кишит людьми, испорченными страстью к материальным благам. Автомобили, наручные часы, брендовые сумки, собственные дома… Это было время людей, которых называли служащими до мозга костей. Похоже, что сегодняшняя молодежь уже не такая. Молодежь, похоже, считает, что смотреть время на смартфоне и носить одежду массового производства – проявление хорошего вкуса. Они могут питаться готовыми обедами из круглосуточных магазинов, могут заявлять, что в любви и в браке плохой показатель затраты-эффективность. Я до сих пор не могу усвоить, что это такое – «показатель затраты-эффективность». Они считают, что терять что-то – зло. Считают, что разумный выбор не в том, чтобы прилагать усилия для обретения чего-то, а в том, чтобы что-то не потерять. Но при таком выборе возможностей станет меньше. Их будет становиться все меньше и меньше. Даже если небо и земля перевернутся, я не стану тем, от кого фанатеют тинейджеры. И в игрока школьной бейсбольной команды я тоже не превращусь. Мне ведь сорок девять лет. Я не тинейджер. В том возрасте, когда тебе все под силу, свобода ничегонеделания, наверное, выглядит классно. Но человеку среднего возраста, когда он уже ни на что не способен, становится больно оглядываться на сорок девять лет, за которые ничего не было сделано. Ты не хочешь смотреть в лицо этой реальности, тебе становится страшно, и, вероятно, поэтому ты пьешь алкоголь. В этот момент ты можешь расслабиться. Можешь совсем чуточку насладиться ощущением притока крови. Почувствовать, что живешь.
Второй палец еще не поднялся.
– Иногда бывает, что я пью днем в те дни, когда нет дневных бейсбольных матчей. Период проведения Косиэна [50] – особенное время. Бейсбол смотреть хочется. Безотрывно на молодость смотреть не хочется. Поэтому я смотрю эти матчи, обманывая себя алкоголем. Правда, где-то в середине второй игры засыпаю. Это как раз то, что мне нужно. Я прихожу в хорошее настроение и думаю: «Мне до ваших стараний, ребята, нет никакого дела». Да, это ненормальное восприятие, но думаю, это есть у каждого. Просыпаясь, я испытываю чувство греха и тщетности своих усилий. И грустное чувство оттого, что я такой никудышный человек.
Судзуки не отводил взгляда.
– Но с недавних пор у меня появилась проблема. Снаружи моего дома в дневное время по будням стали доноситься бодрые поющие голоса. У нас построили то ли детский сад, то ли ясли – в общем, что-то в этом роде. Обычно это не проблема, приятно слушать поющие детские голоса. В конце концов, дети стараются изо всех сил. Они не знают, что такое стесняться. «Жу-жу-жу, пчела летит». И мальчики, и девочки поют так, будто они изо всех сил излучают свет. На музыкальные интервалы они внимания не обращают. Просто широко открывают рты, вены напрягаются, энергия взрывается. Явно чувствуешь их яркую жизнь. К ним у меня никаких претензий нет. У меня вообще не тот социальный статус, чтобы позволить себе кому-то предъявлять претензии. У них – сгусток возможностей. У меня – цепляние за соломинку.
Но вот во время Косиэна мне становится тяжело. Я выпью, посплю некоторое время, и только собираюсь пробурчать «мне до ваших стараний, ребята, нет никакого дела», как слышу это: «Жу-жу-жу, пчела летит!» Изо всех сил: «Жу-жу-жу!» Это рев возможностей. Военный марш жизни, где есть будущее. Когда я слышу такое, мне становится невыносимо. Мне среди бела дня тычут в лицо неприглядной картиной меня самого – бесцельно и праздно живущего человека. Я начинаю задумываться: где я растерял те возможности, которые у меня были?! Я начинаю дрожать от ужаса, понимая, что больше у меня в жизни возможностей не будет. После этого я не могу заснуть. Я хочу спать, хочу заснуть – и поэтому пью еще больше. Потом у меня начинает кружиться голова, и желудок тоже крутит, мне приходится бежать в туалет и блевать. Затем становится лучше, однако сонливость полностью уходит. Из телевизора доносятся звуки ударов бейсбольных бит по мячам, снаружи – добродушный звук рояля и хор, поющий изо всех сил. Я стою посреди комнаты, прямо под лампой, и вспоминаю, какой сегодня день недели? Вроде бы можно использовать баллы в супермаркете? Или это на следующей неделе? Я делаю вид, что не замечаю, как реальность вокруг меня гниет. Поэтому, – Судзуки сделал довольное лицо, – иногда я думаю: «Слушайте, ребята, может, вы наконец замолкнете?»
Судзуки поднял второй палец. От лица Киёмии отлила кровь.
– Слушай, ты…
