Оказавшись в Мариуполе, мы сделали небольшой ознакомительный круг по центру города, видя повсюду строительные краны, строящиеся, ремонтируемые и даже не тронутые, разрушенные войной дома, прежде чем позвонили местному журналисту Андрею Киору, рекомендованному мне Александром Чаленко. И гостеприимный Андрей, как и предсказал Чаленко, сразу же пригласил нас к себе в гости. Впрочем, на самом деле Андрей Киор оказался не только журналистом, а вообще многогранно талантливым творческим человеком – продюсером, режиссером, поэтом, композитором, музыкантом-мультиинструменталистом, певцом и даже танцором. Его домом была двухкомнатная, пережившая артобстрелы и евроремонт квартира, принадлежащая каким-то его друзьям, живущим в Европе. Они-то и разрешили ему пока там поселиться. И Андрей эту квартиру, которую сам же и отремонтировал, превратил в музыкальную и телестудию, оставив на память о битве за Мариуполь несколько отверстий от осколков артиллерийских снарядов в одной из стен. И даже в матерчатой обивке дивана, на котором я сидел, была приличная дырка от такого же осколка. А вот перед диваном, на журнальном столике, в больших стеклянных вазах и на подносе лежали приготовленные для гостей различные сладости, орешки и фрукты. За компьютерами, стоящими на письменных столах, сидели и активно что-то печатали две молодые женщины. Огромная плазменная панель и высокие звуковые колонки дополняли общую картину студии Андрея Киора. А сам он между тем представлял собой невысокого, средних лет, улыбчивого и крайне подвижного человека с маленькой седой головой, мелкими чертами лица, но большими «музыкальными» ушами и высоким лбом. А еще общий портрет Андрея Киора добавляли очки с цилиндрическими линзами, то и дело спадающие с его переносицы.
– Военные преступления, творимые ВСУ в Мариуполе, невозможно скрыть, – говорил он. – Сейчас мы поедем по городу и я вам покажу, во что он превращен, покажу здания, в подвалах которых прятались мирные жители, и украинские военные расстреливали их в упор из танковых орудий, покажу гражданские здания и архитектурные памятники, которые они уничтожали просто так, без всякого практического смысла или какой-то военной необходимости – лишь бы все это не досталось россиянам. А россияне сейчас восстанавливают и отстраивают заново весь город – вот такие «оккупанты». И я много разговариваю с мариупольцами, и все говорят, что у нас никогда не было претензий к России, к русскому народу, у нас никогда не было даже повода для каких-либо ссор с россиянами. И в Киеве знали об этом…
– Знали, что в душе вы не воспринимаете русских людей за врагов?
– Да, конечно, все это они понимали. И потому устроили бойню, чтобы максимально все и всех уничтожить.
– Вот интересно, – сказал я, отказываясь от предложенных мне Андреем в который уже раз сладостей, – интересно, будут ли ВСУ, если Российская армия подойдет-таки ко Львову или Виннице, столь же упорно их защищать, превращая в руины?..
– Поживем – увидим, – улыбнувшись, резонно заметил Андрей. – Такого ада, что здесь был, не пожелаешь, как говорится, и врагу.
– А вот они смотрели на все это по телевизору у себя в Киеве и во Львове и ликовали по поводу того, как долго «Азов» противостоит «русским оркам» и как лихо громит «мариупольских сепаратистов», то есть вас. Хотя, если бы и они такое пережили сами, то, может, это вправило бы им мозги. Нет?
Андрей согласно кивнул головой, и одновременно кивнули головами две его сотрудницы, делавшие вид, что не прислушиваются к нашему разговору.
– Вы тоже находились здесь во время боев? – обратился я теперь уже к ним.
– Да, – ответили женщины.
– Скажите, – спросил я, – а где вы, лично вы, все это время прятались? Судя по виду города, по улицам которого мы только что проехали, целых, неповрежденных домов в нем практически не осталось. Где вы все это время жили?
– В подвалах, – ответила одна из женщин, та, что выглядела постарше. – Конкретно мы жили вначале несколько дней в подвале своего дома, а потом вэсэушники выгнали нас оттуда. Они превратили наш дом в опорный пункт и оттуда стреляли. А мы перебрались в подвал другого дома.
Выяснилось, что у этой женщины есть ребенок. «Он… малоподвижный», – подыскивая слова, сказала она. А ребенок, и без того нуждающийся в постоянном уходе, все это время находился вместе с ней в подвалах, где не было ни надежной защиты, ни света, ни тепла, ни элементарных средств гигиены и медицинской помощи.