И если они думают, что, сохранив свою шкуру, сделают потом что-то доброе, благородное или даже великое и добьются чего-то значительного в жизни, то это самообман. Ни на что такое хуевые люди не способны. Проверено веками, раз стало народной поговоркой. Абхазской, грузинской, азербайджанской, армянской, еврейской или русской – неважно. В таких вещах народы не ошибаются.
Незадолго перед поездкой в Донбасс я встретился с одним давним питерским приятелем – музыкантом и битломаном, который, как и многие рок-звезды культурной столицы, неплохо говорит по-английски, слушает BBC, предпочитает виски, ест fish & chips, дружит с БГ и убежден, что Донецк с 2014 года бомбят российские войска. А когда разойдется в споре, заявляет, что уверен в победе Украины и в запальчивости даже кричит «Героям слава!» Так вот, когда я ему напомнил про его кумира Джона Леннона, который, как известно, был пацифистом и призывал к миру во всем мире, но никогда не заявлял, что желает победы Вьетнаму, не клеймил позором американских солдат и генералов и не говорил, что вьетконговцы сами сжигают напалмом свои собственные деревни и уничтожают своих же соотечественников химическим оружием и отравляющими газами, мой приятель как-то сразу приумолк. Может быть, на него подействовало то, что все это говорил ему не такой же лабух, как и он, а – адвокат. Не знаю, возможно. Но когда я ему добавил, что в противном случае Джону пришлось бы в США сесть, и сесть надолго, так как страна в то время воевала, мой приятель-либерал даже открыл от удивления рот. В общем, Джон Леннон был умнее, чем его фанаты в России.
Но я отвлекся. Пообщался еще некоторое время с Ахрой и его бойцами, и меня пригласили пройти к украинским пленным, которые содержались под охраной в одном из помещений в том же здании штаба интербригады «Пятнашка».
Дверь в эту комнату с одним большим зашторенным в это темное время суток окном была открыта настежь, и перед нею неотлучно находились трое суровых бородатых бойцов в полной амуниции, с автоматами наперевес.
Почему открытая дверь? Думаю, чтобы лучше «заботиться» о своих «гостях» и не давать им возможности о чем-то тайно переговариваться. Тем более что пока, как я понял, с ними еще даже не встречались представители наших спецслужб.
Зайдя в комнату, я увидел стоящий в углу на тумбочке телевизор и выступающего по нему президента Путина, а еще – три железные солдатские кровати, на которых лежали пленные. Точнее, кроватей было пять – четыре из них стояли в два яруса вдоль левой стены, а пятая – в одиночестве напротив, у окна, и на ней, укрывшись одеялом до самых глаз, лежал единственный раненый украинский солдат. Двое других, здоровых и более молодых, при моем появлении поднялись и сели каждый на свою кровать.
– Сними майку, – приказал одному из них наш боец. Тот послушно разделся, и я увидел его разукрашенное татуировками тело. Украинские «киборги» в шлемах и штурмовой форме, черепа, молнии.
Пленный – симпатичный кареглазый парень с усиками, модной хипстерской бородкой и копной густых черных волос («На гражданке у такого хлопца, должно быть, отбоя от девок нет», – подумал я) – так и остался сидеть по пояс раздетым. С ним первым я и начал беседовать, включив камеру своего смартфона.
Причем эта идея – записать мой разговор с пленными – пришла мне в голову внезапно именно в ту самую секунду, хотя до этого я вообще не был уверен, что захочу с ними о чем-либо говорить. Думал: ну просто посмотрю на них и все. И вот я включил видеозапись и сел на принесенный мне солдатами стул.
Я не представился пленным, кто я. И не знаю, за кого они меня приняли – за журналиста или, возможно, за какого-то большого начальника, но только не за военного. Думаю, они быстро поняли, что я и не следователь, не чекист и не гэрэушник. С другой стороны, сам я никогда не брал ни у кого интервью, и, наверное, они в итоге догадались, что перед ними все же и не журналист: мой разговор с ними был мало похож на классическое интервью, где журналист спрашивает, а интервьюер отвечает.
А здесь вышел обычный разговор – так, чтобы, как говорится, время чем-то занять, и я вел себя в отношениях с ними просто как «человек с улицы» – мужик, годящийся двоим из них в отцы, а третьему, раненому, – в старшие братья. И то, что этот мой разговор с ними завершился в конце концов обоюдными пожеланиями друг другу «всего доброго», а мои собеседники говорили мне перед расставанием спасибо, – тоже выглядело, наверное, необычно. Интервью с пленными и тем более их допросы так не заканчиваются. Вряд ли так заканчивается и общение пленных с военнослужащими армии противника. Ну, если только это не Ахра Авидзба или Апти Алаудинов.
Да, повторяю, интервью ранее я ни у кого не брал, но тут, наверное, все-таки сказался мой опыт адвоката. И уж, кстати, не знаю, часто ли доводилось (и доводилось ли вообще) российским адвокатам вот так встречаться и говорить с украинскими военнопленными до того, как те попадут в руки следователей.