И вдруг где-то совсем рядом в темноте раздались голоса. Как будто русский говор! Свои… Вспыхнула ракета, брошенная врагом, и осветила белым светом приближающийся полк красноармейцев. Это был еще один полк дивизии – 788-й.
«Подкрепление!» – поняла Гуля.
Да, это было подкрепление. Полк продвигался к высоте. Но он был еще далеко. А с высоты под натиском врага откатывалась рота первого батальона. Командира с ней не было. Осколком немецкого снаряда его убило наповал.
И опять какой-то стремительный порыв словно подхватил Гулю. Она забыла боль, усталость, страх – все на свете.
– Товарищи! – закричала она и словно издали услышала свой сильный и звонкий голос. – Я – первая на штурм! Кто за мной? В атаку, вперед! За Родину!
– Вперед! – подхватил один голос.
– За Родину! – гулко отозвались десятки голосов.
Гуля, нагнувшись, пробежала несколько шагов и вдруг будто споткнулась, поднялась и снова упала.
Троянов обернулся, положил автомат на землю.
– Гуля! – окликнул он ее. – Да что же это с тобой?
Но она не отвечала.
Он стал было расстегивать ворот ее гимнастерки и почувствовал на своих руках кровь. Ранена. В грудь.
Гуля глухо застонала, рванулась и, запрокинув голову, с трудом выговорила:
– Ничего… Чья высота? Наша?
Она пыталась еще что-то сказать, но понять ее было трудно.
Уже похолодевшую Гулю бережно положили на плащ-палатку, а вокруг все так же гремел бой за высоту.
– Прощай, Гуленька… – сказал Троянов и, обернувшись, крикнул: – Товарищи! Наша Гуля убита. Отомстим за нее!
И все, кто был вокруг, ринулись на врага. Бой за высоту разгорелся с новой силой.
Дружным, единым натиском высота 56,8 была вновь взята, отвоевана, оплачена кровью – последняя высота в Гулиной жизни.
В одной из комнат трехэтажного белого дома, среди опрокинутых стульев и разбросанных кубиков, сосредоточенно трудился Ежик. Он уже успел перевернуть вверх дном все, что только мог, и теперь пытался сбросить с подоконника тарелку. Его бабушка только что побежала в переднюю открывать кому-то дверь, и Ежик решил воспользоваться ее отсутствием. Это ему удалось. Тарелка полетела на пол и разбилась вдребезги. Ежик испугался и отскочил. Он с удивлением смотрел на черепки, не понимая, каким образом одна большая тарелка могла превратиться в такое множество маленьких тарелочек.
Ежик выглянул в переднюю.
– Баба! – позвал он. – Мотри!
– Погоди, Ежик! – сказала его молодая бабушка, разглядывая письмо.
На конверте она увидела незнакомый почерк и штамп полевой почты.
– Ну, наконец-то!
Это, конечно, ответ на ее письмо.
Два месяца тому назад она, по секрету от Гули, написала командиру дивизии письмо с просьбой отпустить дочку в отпуск хоть на несколько дней.
«Неужели откажет? Не может быть…»
Она распечатала конверт.
«…Ваша дочь,
– написано было в письме, –
геройски вела себя в этих боях. Она молодец, бесстрашная, славная дочь нашей Родины. Ее можно было видеть и с ранеными на руках, ее можно было видеть и ведущей за собой бойцов в атаку, она и донесения успевала приносить. 23 ноября дочь ваша геройски погибла…»
…Письмо, словно живое, дрожало в руках у матери, буквы двоились, мешались перед ее глазами. Она не понимала этих строк…
– Баба! – снова позвал Ежик и подобрал с полу конверт.
– Постой, Ежик, – проговорила она и, войдя в комнату, опустилась на кровать: она все еще не понимала смысла письма, не верила ему, не могла поверить.
Притихший Ежик с удивлением смотрел на нее.
А на следующий день пришло еще одно фронтовое письмо – от Люды Никитиной.
