— Не может он забыть свою мамочку, — продолжала старуха. — Уж очень он ее любил. Еще и теперь иной раз ляжет на кровать, на которой она умерла, и плачет: «Мамочка, родненькая!» Потом скажет: «Бабушка, я отсюда никуда не поеду, потому что здесь моя мамочка умерла…» Судите сами, молодой человек, какое детство выпало на долю этого мальчика! Отец на него деньги дает, ничего не скажу, и я получаю помощь… Все на внучка трачу, самой-то мне много ли надо. Видите платье, молодой человек, я получила его на рождество от Красного Креста, другого у меня и нет. На мне ведь вся одежда только из посылок на рождество, да мне и того хватает… Целый год хожу в одном и том же!
И вряд ли хоть раз выстирает, подумал про себя Ротаридес, все еще под впечатлением осмотра грязной старухиной ноги.
— Ем я тоже не ахти сколько. На завтрак молоко, на обед молоко, на ужин опять молоко. Мой желудок ничего другого уж и не принимает. Скажите, молодой человек, сколько бы вы мне дали лет?
Ротаридес беспомощно развел руками, выпятил нижнюю губу. Мысленно он прикидывал, какую бы назвать цифру. Желательно меньше, чем на самом деле, но и не настолько занизить, чтобы это бросилось в глаза.
— Ну… трудно сказать… шестьдесят… пять, — наконец сказал он, запинаясь.
— Семьдесят девять! — торжественно заявила старуха. — Этой зимой, если доживу, восемьдесят будет.
Если доживет! — подумал Ротаридес, и душа у него ушла в пятки. Как-то раз у них уже был на мази весьма выгодный обмен с одним пенсионером, от его лица действовал сын, все шло гладко, квартира из двух с половиной комнат была почти у них в руках, но они решили отложить обменные дела на неделю и съездить с Тонкой в отпуск, а когда вернулись, то зашел сын и сообщил: у отца инфаркт. Все сорвалось, квартира отошла национальному комитету…
— У меня к вам просьба, молодой человек, — продолжала старуха, — когда мы обменяемся, не могли бы вы изредка приходить к Владику и помогать с уроками? Не дается ему, знаете, учеба, а я, старая, ничего в таких делах не смыслю. Дворничиха говорила, что вы учитель…
— Да-да, конечно, — пообещал Ротаридес, обрадованный, что разговор наконец перешел к делу. — Не хотите осмотреть нашу квартиру?
— Зачем? Зачем вас утруждать, и без того помещала… Соседние квартиры я знаю, они небось все одинаковы, верно?
— Да, совершенно одинаковы.
— Главное, что тут близко и на первом этаже. Одиннадцатый этаж, подумать только! Я этих дружков Ничовой отважу, на моей квартире ей не нажиться, нет! А вас, молодой человек, попрошу об одном: бумаги и всякие хлопоты возьмите на себя, потому что мне с моими-то ногами…
— Разумеется! — перебил ее Ротаридес. — Всю беготню я беру на себя. Давайте откровенно, пани: мы готовы договориться с вами и о некоторой сумме…
— Нет! — Она отрицательно махнула рукой. — Я не Ничова, мне таких денег не надо. Вы только должны зайти к ней в национальный комитет и сказать: пани Траутенбергерова нашла обмен, будет со мной меняться! Пускай оставят меня в покое…
— Конечно, — кивал Ротаридес. — А когда можно посмотреть вашу квартиру? Жена обязательно захочет посмотреть…
— Приходите когда вздумается. Хоть нынче вечером или завтра, в воскресенье. Не бойтесь, я всегда дома, в крайнем случае выйду посидеть внизу на лавочке, если погода будет хорошая, найдете меня там.
— Мы придем завтра, — быстро сказал Ротаридес.
— У меня три комнаты, — подтвердила еще раз старуха. — Не очень большие, одна проходная, не изолированная, от нее две двери в две другие, но вдоль всей квартиры балкон и не слишком высоко, всего на втором этаже. Если вам не понравится…
— Почему же не понравится? — не удержался Ротаридес. — Вы же сами видите. Такая теснота, ребенок вон в углу…
Старуха заохала и поднялась. Отдышалась и шаркая заковыляла к выходу.
— Извините, что отняла столько времени, — проговорила она сдавленным голосом, с трудом переводя дыхание.
— Господи! — вдруг ужаснулся Ротаридес. — Ведь вы не сказали ваш адрес!
— Соседки бы вам сказали, — успокоила его старуха. — Но можете записать: Альжбета Траутенбергерова, Лососевая, 13, второй этаж.
Тихонько закрывая за ней дверь, он услышал, что на площадке ее остановила Рошкованиова и они завели разговор. Рошкованиова ни одного нового человека не пропустит, подумал он раздраженно; дорого бы он дал, чтобы узнать, о чем по-венгерски беседуют старухи. Внезапно его охватил страх: ведь он откровенно избегал эту Рошкованиову, а что, если она отговорит старуху или найдет ей другой обмен? Только убедившись, что разговор окончен и дверь в подъезде хлопнула на прощанье, он вздохнул с облегчением.
Примерно через полчаса после ухода Траутенбергеровой вернулась Тонка.
— Нет, ты мне просто не поверишь! — Он встретил жену с сияющим видом, ему не терпелось поскорей выложить ей всю эту почти неправдоподобную историю.
Но так уж водится: человек, не видавший чуда воочию, склонен сомневаться. Так и Тонка — она приняла его рассказ куда более сдержанно и недоверчиво, чем он ожидал. Правда, слушала внимательно, расспрашивала о подробностях, не скрывала удивления, но ликования Ротаридеса не разделяла.
