Паутина: человеческий мир, где люди, - пересечения натянутых нитей. При желании можно тронуть любую нить и ощутить произвольную реакцию натяжения, деформирующую малые и большие узлы... Трогать не хотелось. Люди-пересечения сами тянули и дергали паутинную сеть, каждый в свою сторону. И по звуку исходящей вибрации легко было определить, откуда исходит возмущение. Легко, если знать имя узла, от которого исходит эмоция-желание, предваряющая действие в мире реалий. Требовалось лишь отождествить вид музыкального инструмента, его тембр, силу и прочие характеристики с действительным человеком. С человеком, готовящим что-то, касающееся Команды "Майю" либо самого Гилла. Голограмму нетрудно сличить с известным оригиналом.
Моника, - альт, звучащий на пределе скрипичных возможностей. Струны вот-вот лопнут и отбросят смычок с ведущей его рукой. Мелодия изначально прекрасна. Но искажена чрезмерной силой чувства. Изобилие нот низкого тембра рисует портрет-схему, в котором Гилл узнает себя. Цирцея назначила жертву и приближается. Ее остановит Виракоча, но имеется желание самому попытаться очистить мелодию от тревожных, багровых, чуждых ей аккордов.
Эномай согласился. Моника занимала в его списках не последнее место, с которого то и дело пыталась прорваться на начало первой страницы. Она не входила в число тех немногих женщин, которые не повторяют одну ошибку. Гилл жил в своем доме на озерном берегу, Цирцея имела опыт его взлома. Но в первый раз она действовала по наущению Виракочи, пожелавшего ознакомиться с содержимым гилловского сейфа. Теперь же она хотела простой расправы с близким Элиссе человеком.
Голографический двойник Гилла, начиненный суррогатом крови, сидел за письменным столом рядом с книжными полками, напротив окна, выводящего взгляд на заросшее по берегам осокой озеро. По синей воде плывут белые и желтые кувшинки, в прохладной сини купается теплое голубое небо. При виде такой идиллии кто поднимет руку за смерть? На столе, - нагромождение книг, бумажные листы в беспорядке. На них уставшая рука с пишущей ручкой, стилизованной под гусиное перо. Двойник, естественно, ищет выход из Лабиринта, в который попало человечество, и крайне устал в этом метаисторического значения поиске.
Дверь дома гостеприимно распахнута, окна открыты. Что объясняется просто: погода стоит удивительно жаркая и безветренная, а дом лишен климатической установки. Хромотрон готов предоставить все нужные сведения любому человеку по первому запросу. Цирцея сделала все необходимые запросы.
Для Эномая и Гилла, занявших пост наблюдения в пустом "тюльпане" на краю березовой рощи, не был решен один вопрос: открывать свое присутствие или нет; и если открыть, то в какой момент, до или после... В том, что Цирцея готова выйти за пределы дозволенного и убить Гилла, они не сомневались.
Моника предпочла осторожность. Малый "Шмелек" приземлился за дальней опушкой березовой рощи. Она шла быстро, но чутко, ощупывая взглядом окрестности петляющей меж молочных стволов серо-коричневой тропинки. На "оперативный простор" она вышла разгоряченной и особенно, воинственно, женственной.
Эномай вздохнул: Цирцея выглядела чересчур соблазнительно. Если не знать заранее, и в голову не придет, что яд предпочитает темные глубины самых красивых сосудов. Наряд она выбрала еще тот: греческая женская туника, тесно обвившая талию, оставила в обнажении левую грудь и правое бедро. Цвет кожи элиссин, ярко-апельсиновый, туника ало-золотая. Глаз невольно ищет, где граница между телом и одеянием. На ногах легкие желтые сандалии; ремешки обвили икры крест-накрест и принуждают взгляд двигаться по их желтым спиралям выше и выше... Прекрасную, изваянную из апельсинового камня головку венчает нимб золотых локонов, ветвящихся от быстрого движения подобно кроне молодой березки под утренним ветерком в свете восходящего солнца. На поясе висит оранжевая сумочка, еще одна копия элиссиных принадлежностей из неохватного набора средств обольщения.
- Жаль! - сказал Эномай, сдерживая дыхание, - В сумочке-то ножичек для тебя, гражданин почетный. Очень жаль.
- Кого тебе жаль? Меня, что ли? - спросил Гилл.
Центурион в ответ лишь осуждающе скривил губы. Гилл понял: суда не будет. Этот суперсамец не способен предать казни красивую женщину. Гилл, внутри себя, не без труда согласился.
