Иероглиф «место» — «токоро» — развился из иероглифов «дверь» (используется фонетически) и «топор» или «рубить». Неясно, почему звук рубки обозначает «место». Возможно, место характеризуют особые звуки. В самом деле, они являются частью места — так же, как его вид и запахи. Черты должны быть вескими, поскольку «место» обозначает нечто существенное в нашей памяти, то, к чему могут прикрепиться эмоции: будто стена, благодаря которой висит картина.
Он бы отдал Тушечницу Дайдзэн, лишь бы остаться в Дзюдзу-мура, но знал, что должен вернугься в школу. У него теперь так много обязанностей, так много учеников. Целая традиция погибнет, если он не вернется.
В тот день, когда сэнсэй закончил «Историю Тушечницы Дайдзэн», он спросил у хозяина про женщину музыки воды, мимоходом заметив, что однажды случай но встретил ее и она показала ему еще одну тропинку. Он сказал, что хотел бы отблагодарить ее и вручить небольшой подарок, какие он передавал всем жителям Дзюдзу-мура, которые сделали его пребывание здесь таким приятным.
— Наверное, это Ямано-сан. Она всегда бродит по ' холмам, если только не занята заботами о родителях, после несчастного случая.
— Что произошло?
— Это ужасная история — ее родители были изувечены обвалом. Они не могут ходить. Только она о них заботится.
— Действительно ужасно.
Слово «радость» — «ёрокобу» — происходит от иероглифов «рот», «растение» и «сосуд для пищи», который используется, например, для приготовления овощей. Все вместе они обозначают «принимать пищу» и, в свою очередь, — «удовольствие». Странно, что именно еда и вкусовые ощущения используются, чтобы символизировать удовольствие. Почему не зрение? Почему не изобразить удовольствие в виде цветущей сакуры? Или прикосновения возлюбленной?
Сэнсэй вернулся в комнату. Он написал последний свиток: иероглифы «вода», «музыка», «место» и «радость». Иероглифы стекали с его кисти как никогда прежде, словно их писал не он.
Он закончил собирать вещи и отдал хозяину постоялого двора свиток, который написал для него в благодарность. Он также попросил его передать Ямано-сан свою последнюю работу. Хозяин ответил, что с радостью сделает это. Сэнсэй Курокава поблагодарил его и поспешил вниз по склону; прочь от Дзюдзу-мура — испугавшись. что если он еще немного помедлит, то, возможно, останется навсегда.
Тина открыла дверь в свою спальню-чулан. Сэнсэй по-прежнему рисовал. На полу рядом с временным столом выросла стопа законченных работ. Тина тихо подошли и взяла ее.
Она закрыла дверь и положила стопку на кухонный стол. Потом пошла в спальню матери. Тихонько постучав, прежде чем взяться за ручку, она позвала:
— Ма? — Дверь была заперта.
Открыла Киёми. Тина почувствовала запах марихуаны. Ханако лежала на кровати, под ноги была подложена подушка.
— У нее с ногами были эти, как их, — судороги. — сказала Киёми.
Тина заметила окурок.
— Тетушка Киёми?
— Просто любопытно стало, — сказала Киёми. — Знаешь, мне пора на работу. Я уже опаздываю.
Тина вышла вместе с ней из спальни.
— Как она?
— Уже все в порядке, — ответила Киёми.
— Она говорила о сэнсэе?
Киёми кивнула:
— Ей это не нравится.
— Я и не рассчитывала, что ей понравится. Надеюсь. он не пробудет здесь долго.
— Извини, мне пора.
— Спасибо, что приходите, тетушка Киёми. Я вам очень благодарна.
— Дай-ка я посмотрю твою ногу, — сказала Тина матери. Она сняла с лодыжки мешок со льдом и откинула полотенце. Опухоль спала, но появились ужасные кровоподтеки всех оттенков. — Я позову Уиджи, пусть он тебя посмотрит. — Она поправила полотенце и мешок со льдом. — Были сегодня судороги?
— Да. Уже прошли.
Тина вдруг почувствовала ужасную усталость — она бы уснула сразу, как только закрыла глаза.
— Приготовить тебе обед?
— Да, я бы съела что-нибудь.
Тина кивнула и поднялась. Перед тем как открыть дверь, она сказала:
— Прости, что я привела сюда сэнсэя. Я не думала, что это будет тебе неприятно. Не переживай. Я постараюсь что-нибудь придумать.
