Вымыв посуду, Тина села за кухонный стол и принялась изучать рисунки сэнсэя. Они были абстрактнее предыдущих, еще меньше похожи на традиционную каллиграфию, которую она видела у Мистера Роберта. Тина разделила листы на группы: в одну — те, где была только одна картинка, а в другую — все остальные. Она не могла придумать никакого другого критерия.
Почему же сэнсэй уехал из Японии с Тушечницей Дайдзэн? Если она такая древняя и ценная, поступок его ужасен. «История Тушечницы Дайдзэн» подсказала бы ей ответ, если бы только удалось ее перевести.
Она опять стала раскладывать рисунки, на этот раз — на группы с угловатыми и округлыми линиями, — но казалось, она никогда не сможет понять, что они значат. Даже если бы она потратила всю оставшуюся жизнь на их Изучение или могла бы постоянно делать функииональные MPT-сканы работы его мозга. Если он не скажет сам, что означают его рисунки, разве кто-нибудь сможет их понять? В них не было никакой явной связи с действительностью.
Понять эти рисунки было так же сложно, как судить об ощущениях другого человека: невозможно, если он сам не расскажет о них. Можно описать воспринимаемый объект или субстанцию — например, свет, отражающийся от здания, или количество соли в супе. И можно измерить мозговую активность, когда человек смотрит на здание или ест суп, — но что он при этом испытывает, описать невозможно, если он сам не расскажет. Мы можем только представить это чувство, сравнив с тем, что испытали бы сами в подобной ситуации.
Тина сложила рисунки в стопку и вдруг заметила иероглифы на обратной стороне одного. Раньше она не замечала никаких надписей — наверное, это мама приписала. Тина внимательно рассмотрела два иероглифа, но они были ей незнакомы.
В гостиной она нашла словарь иероглифов и японско-английский словарь и принесла их на кухню. Сосчитала количество черт, составлявших каждый иероглиф, и поводила пальцем по списку иероглифов с этим количеством черт, пока не нашла: «кокай». Она посмотрела это слово в японско-английском словаре: «сожаление» или «раскаяние».
Когда Тина уснула в гостиной, Ханако спустила ноги с кровати, перенеся вес тела на здоровую ногу. Она оперлась рукой на кровать, затем на комод, и, стараясь поддерживать равновесие, медленно подошла к двери. Тихонько открыв ее, осторожно выглянула в коридор.
Держась за стену, она прохромала к спальне в чулане — дверь была приоткрыта на дюйм, из щели струился свет. Она заглянула. Сэнсэй сидел к ней спиной. Она бы не узнала его, если бы не знала, что это он. Он неуклюже согнулся над столом; у него были седые спутанные волосы. Совсем как бездомный с Юнион-сквер. Ханако оттолкнулась от стены и заковыляла по коридору на кухню. На столе лежала стопка последних рисунков сэнсэя. Ханако опустилась на стул и начала изучать его мазки.
Источник
За час до первого после похорон тестя урока сэнсэй Дайдзэн пытался подготовить мастерскую к возвращению Ханако. Неделя его измотала: бесконечные распоряжения, соболезнования, речь для церемонии. Ему пришлось взять на себя основные хлопоты, потому что вдова просто обезумела от горя — тесть умер неожиданно, когда казалось, что он уже совсем поправился после операции. Юрико почти всю неделю не отходила от нее.
Сэнсэй никак не мог решить, чему посвятить занятие с Ханако, и трудность вызывал отнюдь не только недельный перерыв. Жена вдруг начала делать какие-то странные бесцеремонные заявления: дескать, он слишком поглощен работой и его студенты должны ценить такой индивидуальный подход. Он не был уверен, что правильно понимает ее намеки, и содрогнулся, когда подумал. что они могут относиться к ним с Ханако. Но может у него начиналась паранойя, и она ничего такого в виду не имела.
Каллиграф, который идет дальше простого ремесла, должен найти источник вдохновения и черпать из него. Каллиграф, который хочет создать великое творение без такого источника, добьется технически совершенной, но поверхностной работы. Его искусству будет недоставать духовности, глубины, подлинного смысла.
К тому же ему ничем не хотелось заниматься — не только преподаванием. но и совершенствованием своего искусства, в частности — подготовкой к первому в его должности состязанию Дайдзэн-Курокава. До него оставалось несколько месяцев, но чтобы увеличить шансы на победу, пора было начинать серьезно готовиться. После недели без Ханако ему стало труднее сосредоточиваться.
Его жизнь рушилась.
