— Что это? Похоже на рисунки ребенка. который учится писать. Помню. я так же часами занималась.
— Это рисунки сэнсэя. Хана мне объяснила, что он, видимо, пытается что-то написать. Что-то нам сообщить. но не может правильно скомбинировать черты.
Киёми отдала листок Ханако.
— Не вижу никакого смысла. — Она посмотрела на Ханако. — А ты понимаешь?
— Нет. Я пыталась. — Она показала палочками на верхнюю часть рисунка. — Это похоже на левую часть иероглифа «Вода».
— Я понимаю, о чем ты, — сказала Киёми, просмотрев несколько листков. — А вот это похоже на часть иероглифов «дерево» или «лес».
— Или «чаща».
— Точно. А это похоже на часть «цветка». — Киёми внимательно посмотрела на Ханако. — Часть твоего имени.
Иероглиф «хана» (цветок) представляет собой сочетание ключа «трава» или «растения» с иероглифом «изменение, преображение», что скорее всего намекает на «цветение». «Хана» — иероглиф, идеально подходящий для упражнений, поскольку в него входят почти все основные черты и его легко запомнить. Он выражает гораздо большее, чем просто цветок. «Хана» ассоциируется прежде всего с цветком вишни, символизирующим горькую радость преходящей жизни.
Ханако закрыла глаза, и морщинки в уголках стали еще заметнее и глубже.
Ханако вошла в подъезд, миновала разложенные на брезенте детали лифта и начала медленный подъем на пять пролетов. Дойдя до площадки третьего этажа, она почувствовала, как начинает сводить мышцы, затем ощутила горячие уколы невидимых иголок. Ханако остановилась на площадке и села на нижнюю ступеньку следующего пролета, надеясь, что ее никто не увидит. Она вытащила рисунок сэнсэя, который показывала Киёми, и принялась водить пальцем по изящным мазкам, в которых не было никакого смысла. Но она не останавливалась, а смысл не раскрывался ей.
Она перестала думать о чертах, оставленных рукой сэнсэя. Перестать думать… сколько раз сэнсэй говорил ей об этом? Но как я могу сосредоточиться, если перестану думать? — спрашивала она. Хороший вопрос, отвечал он. И рассказывал ей о жесткой и мягкой сосредоточенности. Жесткая хрупка и легко ломается, мягкая же гибка, ее трудно сломать — как деревья, танцующие на ветру.
Она снова начала водить пальцами по следам руки сэнсэя. Как деревья, танцующие на ветру.
— Как сэнсэй? — спросила Тина у Годзэна, когда они вошли в переднюю комнату школы Дзэндзэн.
У Годзэна были темные круги под глазами.
— Он вроде счастлив вновь оказаться дома. Практически со всем справляется самостоятельно, только вот ходит пока с трудом.
— Он нарисовал еще что-нибудь?
Годзэн посмотрел в сторону мастерской сэнсэя.
— Только это и делает. Еле удается заставить поесть.
— Думаю, это хорошо, что он чем-то занят.
Годзэн вздохнул:
— Что ему теперь делать со своей жизнью? Он больше не может учить сёдо, как раньше. Поправится ля он когда-нибудь?
— Не могу сказать.
Между чтением материалов к занятиям Тина проштудировала в своем учебнике нейроанатомии главу посвященную афазии. Там давалось детальное описание ее нейропсихологической основы с изображением всей сложной системы нейронных связей, задействованных в коммуникации. При обширных поражениях мозг терял способность самостоятельно их восстановить.
Читая главу она подумала, что было бы интересно включить описание болезни сэнсэя в ее доклад на семинаре профессора Аламо. Таким станет ее вклад в общую нейронную теорию сознания, хотя она слабо представляла, что это такое или как к ней прийти. Что-то связанное и с языком, и с сознанием. По крайней мере, ей поручили сделать последний доклад. У нее есть двенадцать недель на обдумывание.
Последний доклад — не означало ли это, что ее отобрали для семинара последней?
Тина посоветовала Годзэну пойти домой отдохнуть. Тот зевнул и сказал, что еще не спал нормально после возвращения сэнсэя домой: после удара сэнсэй стал значительно меньше нуждаться в сне. Тина предположила, что удар мог нарушить привычную схему сна.
Когда Годзэн ушел, Тина направилась в мастерскую сэнсэя. Наставник неуклюже изогнулся, чтобы сесть к ней лицом и поклониться.
Тина быстро поклонилась в ответ и смутилась. Она знала, что поклонилась неправильно: угол не тот, да и манера недостаточно японская. Сэнсэй вернулся к своей каллиграфии — своим рисункам. Тина села на колени сзади и слегка сбоку от него.
