Четвертое сокровище полностью

— Мне эти светила науки представляются так: одно полушарие огромное, другое — совершенно атрофировано. Им все время приходится подбрасывать головы на плечах, потому что те упорно скатываются на одну сторону.

— В яблочко.

Тина устроилась на кушетке поудобнее. Уиджи сделал то же самое. Некоторое время они сидели молча, затем Уиджи спросил:

— Тебе хорошо?

Тина улыбнулась и повернулась к нему.

— Очень.

Уиджи нагнулся к ней, и она отдалась его поцелую. Ответила на него, ощущая вкус пасты, чеснока, оливкового масла, вина, оцта, эспрессо и шоколада. Все вкусы громоздились друг на друга. Его язык слегка настойчиво столкнулся с ее языком.

То был долгий поцелуй. Когда Уиджи отстранился, Тина сказала:

— Это было мило.

— Мило?..

— Ну, то есть очень мило, прекрасно. Сугои.

— Что сухое?

— Ничего, проехали.

Уиджи снова потянулся к ней. Тина положила руку сзади ему на шею. Он коснулся ее шеи сбоку, за ухом, и его рука медленно сползла ей на грудь.

Она продолжала целовать Уиджи, пока он нежно ее ласкал, а потом вдруг отпрянула. Глаза его открылись, и он внимательно посмотрел на нее.

— Мне пора. Прежде чем мы зайдем слишком далеко.

— А?

— Я живу с парнем.

— Я знаю. Но ты сейчас здесь.

Тина сложила руки перед собой, затем опустила их, чувствуя, что этот жест слишком напоминает ей Мистера Роберта.

— Я знаю, но мне все равно иногда нужно появляться дома. Я бы подождала, пока не буду жить с ним, если все идет именно к этому.

Уиджи положил руку ей на плечо:

— Вполне справедливо.

Тина встала и взяла чашки из-под кофе.

— Давай я помогу тебе убраться. Мне нужно хоть раз прийти домой рано. Я постоянно не высыпаюсь.

Сэнсэй Дзэндзэн опустил кисть в тушечницу, как делал раньше уже много раз — так ему подсказывало чувство. Он не помнил, сколько времени прошло после того, как он последний раз брал тушечницу. Время больше не имело точения: ни минуты, ни часы, ни годы. Ощущение времени было опустошенностью, пустотой в его существовании, и это пустота была невыразима.

Пустота была безгранична. Чем больше он пытался понять ее, выразить, тем больше ощущал свое бессилие, словно был связан невидимыми путами. Будто какая-то сила схватила его и прижала к земле.

Потом вдруг наступило озарение — тушечница. Это она даст необходимую связь, путь, которому он должен следовать, чтобы заполнить пустоту. Если бы он только мог найти способ оттолкнуть пустоту в сторону, все бы встало на свои места, достигло бы завершенности.

Волна непроницаемой, тяжелой пустоты накрыт его.

Тина проспала всего несколько минут — ее разбудил звонок Киёми.

— Хана. — сказана Киёми, — я насчет мамы.

— Что случилось?

— Мы шли домой, то есть — я провожала ее домой. После работы. Нам пришлось работать допоздна. — Киёми перевела дыхание и сказала: — Она остановилась.

— Остановилась?

— Просто перестала идти. Сказала, что ноги больше не слушаются. Села на ступеньки у того театра, знаешь, на Буш-стрит. Я очень извиняюсь, очень извиняюсь.

— Все нормально, тетя Киёми. Где она сейчас?

— По-прежнему там. Я прибежала обратно в «Тэмпура-Хаус» позвонить тебе, и сейчас я тут. Я хотела вызвать «скорую», но она попросила не волноваться.

— Сейчас приеду.

Мистер Роберт уже стоял рядом с Тиной, когда она повесила трубку.

— Что случилось?

Тина подошла к шкафу и вытянула оттуда джинсы и толстый свитер.

— У мамы проблема. Был приступ, и Киёми за нее волнуется.

— Я поеду с тобой. — Он потянулся за джинсами.

— Нет, пожалуйста. Я лучше поеду одна.

Мистер Роберт злобно глянул на нее и, не сказав ни слова, зашел обратно в спальню.

Тина взбежала по лестнице в квартиру матери и выдвинула ящик, где, как сказала ей Ханако, она спрятала марихуану. Косяки лежали в глубине.

Затем побежала вниз по Буш-стрит к «Театру Ноб-Хилл». Мать сидела на ступеньках театра. Киёми стояла рядом. Даже при слабом освещении Тина заметила, что мама очень бледна.

— Тебе не нужно было приезжать, Ха-тян. Я просто остановилась отдышаться.

— Больше того — она говорит, что у нее ноги не хотят двигаться, — вмешалась Киёми. Тина села рядом с матерью.

— Тебе станет лучше?

— Еще несколько минут — и все будет хорошо.