Через несколько минут он вышел к ним в коридор.
- Плохо дело, Иван Александрович, пурга, нет летной погоды. Синоптики обещают не раньше чем через пять дней. Тогда первым рейсом отправлю вашего офицера.
- Пять многовато. Ну что ж, спасибо. Будем думать.
- Решайте и помните, что первый рейс ваш.
- Простите, - вмешался в разговор Карпунин, - завтра в семь уходит мой поезд. Как раз на Баку. Он литерный, пойдет почти без остановок. Через три дня будем на месте. Я мог бы прихватить вашего товарища.
- Вот спасибо! Игорь, ты оставайся до пяти, ровно в пять - в управление, - Данилов увидел радостное лицо Инны, - отвезешь Белова. А мне пора.
Когда за Даниловым закрылась дверь, Фролов позвал Игоря к себе в кабинет.
- Садись, да не сюда: рядом со мной, на диван. Кури. - Он помолчал, внимательно разглядывая Игоря. - Быстро растешь, твой начальник подполковник всего, а старше тебя на двадцать лет.
- Время такое, Александр Петрович, война. Людей опытных нет.
- А ты, значит, опытней всех?
- Я же не сам себе эти цацки вешаю, - Игорь щелкнул ногтем по погону. - Начальство, а ему виднее.
- Понятно. Только как ты сам считаешь, по праву тебе дают звания и выдвигают?
- Я об этом, Александр Петрович, не думаю. У меня от другого голова болит.
- Так, может быть, мне позвонить кое-кому, переведем тебя в наркомат, работу найдем поспокойнее?
- Я, дорогой тесть, этого, как говорит мой начальник, телефонного права не признаю. Я свои погоны и ордена не по звонкам получал... - зло выпалил Игорь.
- Не сердись. Это я Инне обещал поговорить с тобой, вот, и сам понимаешь... - В голосе тестя послышались извиняющиеся нотки.
- Она пусть в аспирантуре учится, а со своими делами я сам разберусь.
- Ладно, ладно, мир. Скажу честно, другого не ждал. - Фролов положил руку Игорю на колено. - Все-таки молодец твой Данилов. Большой человек. Ты понял, почему он сегодня такой грустный сидел?
- Устал, видно, сердце у него шалит.
- Ничего. Проживешь подольше, поймешь. Ну ладно, иди, а то жена заждалась.
ДАНИЛОВ
Он вышел из подъезда и на всякий случай переложил пистолет в карман полушубка. Мало ли что. Все-таки ночь. Можно, конечно, было вызвать машину, только зачем? От Белорусского до Петровки переулками и проходными дворами пятнадцать минут ходьбы. Правда, теперь все дворы проходные. Опасаясь зажигалок, дежурные ПВО снесли заборы. Иван Александрович вспомнил довоенную Москву. Что же изменилось? Да почти ничего. Все на месте. А все-таки город был другим. Вот здесь, по Грузинской, в это время трамвай еще ходил. Он плыл по улицам, скрежеща на стыках, и синие искры мертвенным светом заливали темные переулки. Иван Александрович любил Москву. Иногда летом Данилов садился в красно-желтый второй вагон, прицепной, выходил на заднюю площадку и ехал через весь город в свои любимые Сокольники. Трамвай нырял в кривые, горбатые переулки, пересекал шумное Садовое кольцо и снова прятался в зелень маленьких улиц. За окнами мелькали утонувшие в деревьях дворы, когда-то каменные, а теперь похожие на выношенный, но все еще элегантный фрак, особняки, красные или серые коробки новых домов. Их Данилов терпеть не мог. Читая в газетах о снесенных старых улицах или застроенных пустошах, он искренне огорчался. Он любил Москву такой, с которой впервые встретился в девятнадцатом году, с ее базарами, бульварами, церквами. Вся его жизнь была связана с этим городом. Он знал его весь, наизусть. Его окраины и центр, проходные дворы и скверы. Иногда Данилов мысленно шел от Патриарших прудов до Колпачного переулка, восстанавливая в памяти все дома, деревья, решетки заборов, скамейки, такая уж у него была игра.
И сейчас, шагая сквозь снежную ночь, Иван Александрович мысленно дорисовывал в памяти скрытые темнотой детали зданий.
"Если доживу до пенсии, - подумал он, - напишу книгу о Москве, как Гиляровский".
Подумал и усмехнулся горько. Нет, не получится его книга простой и доброй. У Гиляровского другая профессия была, он к хитрованцам на рынок за типажами ездил, а Данилов - за краденым.
Нет, если уж писать книгу, так чтоб она была суровой и жесткой. Пусть те, кто прочтет ее, вспомнят людей, погибших ради счастья других в этих зеленых палисадниках и скверах. Мир, в котором жил Данилов, виделся ему в двух измерениях. Один - красота и тишина. Второй - жестокость и мужество. Они жили в его душе параллельно, не пересекаясь никогда. Из мира тишины он входил туда, где ее разрывали выстрелы из наганов, но все же всегда возвращался обратно. Потому что иначе можно озлобиться и очерстветь душой.
Занятый своими мыслями, Иван Александрович и не заметил, как дошагал до Петровки.
- Товарищ подполковник, - доложил дежурный, - пока все тихо. Вас никто не спрашивал. Только вот письмо пришло, личное. Патологоанатомы акт прислали, я его на стол вам положил под стекло.
