- Вы врач? - Сергей покосился на ее погоны с одной звездочкой.
- Нет, я военфельдшер.
- Вы москвичка?
- Почему вы так решили?
- Понимаете, за последнее время мне приходилось сталкиваться с самыми разными людьми. Мой начальник, когда я пришел работать в розыск, прочитал мне целую лекцию о специфических особенностях, говоре и акцентах самых разных людей.
- И вы можете отличить по выговору любого человека? - с недоверием спросила Марина.
- Конечно, нет. Но вот ленинградцев и москвичей...
- Ну, на этот раз вы не угадали, я ленинградка. Что же вы чай не пьете?..
Сергей взял стакан, отхлебнул, искоса глядя на Марину. Чуть вздернутый нос, большие светлые глаза, вот какие только, он так и не разобрал, коротко стриженные каштановые волосы. Гимнастерка плотно облегала ее высокую грудь. Военная форма не портила, а, наоборот, подчеркивала стройность ее фигуры.
- Как чай?
- Прекрасный.
Он говорил это вполне искренне. Никогда в жизни он не пил такого вкусного чая. Никогда еще ему не было так хорошо, как сейчас. Только вот начать разговор он никак не мог. Хотел, а не мог.
- Я слышала, вы до войны учились в университете? - Марина взяла стакан с чаем, села напротив.
Сергей поднял глаза и вдруг увидел, что она пристально рассматривает его. От смущения он сделал слишком большой глоток и закашлялся, обжигаясь.
- На юрфаке, - сказал он каким-то хриплым, чужим голосом.
- Я тоже училась.
- В медицинском?
- Нет, в Ленинградском университете, на филологическом.
- Правда? - Сергей поставил стакан с чаем, он почему-то очень обрадовался тому, что Марина студентка-филолог. Она как-то сразу стала для него понятнее. Точно такой же, как девочки с его курса и других факультетов МГУ.
- Это же очень здорово.
Марина засмеялась и опять внимательно поглядела на Белова.
- Я хотела изучать русскую литературу двадцатого века, даже автореферат писала о "Хождении по мукам" Алексея Толстого. В Ленинграде жили почти все писатели, именами которых мы гордимся. Моя мама работала в литературном архиве, а папа на радио...
- Они живы?
- Нет. Отец погиб в сорок первом под Лугой. Мама умерла за три дня до прорыва блокады. У нее было много друзей... Почти все ленинградские писатели. Они очень любили маму. Она дружила с Анной Андреевной Ахматовой. Вы любите ее стихи?
Сергей задумался на минуту.
Годовщину последнюю празднуй
Ты пойми, что сегодня точь-в-точь
Нашей первой зимы той алмазной
Повторяется снежная ночь
Пар валит из-под царских конюшен,
Погружается Мойка во тьму.
Свет луны, как нарочно, притушен.
И куда мы идем - не пойму...
Он читал стихи вполголоса. И вдруг сам увидел заснеженный Ленинград, и Мойку, и конюшни эти царские...
- Как здорово, Сережа! Вы любите поэзию?
- Очень.
- Странно. Война, санитарный поезд, старший лейтенант милиции и стихи Анны Андреевны... Странно... Сон какой-то. Помните, у Алексея Толстого? Москва. Осень. Желтые листья. Катя и Даша сидят на бульваре...
- Идет Бессонов, - перебил ее Сережа, - он в форме санитара, и Даша вспоминает его стихи.
О моя любовь незавершенная,
В сердце холодеющая нежность...
Эти?
- Да, вы и их знаете?
- Я вообще люблю Ахматову.
- Вот и ошиблись. Это не Ахматова, - печально улыбнулась Марина. Давным-давно, еще в той жизни, я писала свой реферат и об этих стихах сказала, что поэт неизвестен. У нас спецкурс по Пушкину читал профессор Шамбинаго. Он-то и принес мне это стихотворение полностью. Его написала Наталья Васильевна Крандиевская-Толстая, жена Алексея Николаевича. Она вообще все стихи писала для его вещей. Помните, в "Декабристах" цыганка Стеша поет "Дороги все разъезжены, все выпито вино..." или "Когда поток с вершины гор, шумя, свергается в долины..."?
- Это все она? - удивился Сергей.
- Да, все она. Наталья Васильевна очень ранимый, талантливый человек, всю свою жизнь посвятившая мужу. О своем же творчестве она забыла. А жаль. Вот послушайте:
Сыплет звезды август холодеющий,
Небеса студены, ночи сини,
Лунный пламень тлеющий, негреющий
Проплывает облаком в пустыне.
О моя любовь незавершенная,
В сердце холодеющая нежность!
Для кого душа моя зажженная
Падает звездою в безнадежность?
Марина читала стихи, а он сидел, весь во власти сказочной силы поэзии. И ему было грустно, и грусть эта с каждой строфой становилась все острее и нестерпимее. Она поднималась в нем горячей волной, и Сергею казалось, что Марина не читает стихи, а поет их.
- Вот такие стихи. - Марина замолчала.
Они долго сидели молча, глядя в окно, за которым темнота постепенно стирала со снега дневной свет. Поезд мчался сквозь нее, и мимо окна пролетали, как звезды, алые искры.
- Нагнала я на вас тоску. - Марина попробовала улыбнуться, но улыбка, так и не родившись, пропала. - Я свет зажгу.
