Уговоры не действовали: Горелов принял решение идти своим погибельным путем до конца. Максимов и сердился на него – как это русский офицер переметнулся к закордонным бунтовщикам и воюет против своих же! – и, с другой стороны, жаль было хвата, ставшего жертвою своих заблуждений. Образумить бы его, вправить мозги… но нет – не вправишь. Поздно.
Едва Максимова доставили в расположение войск Гёргея, как он стал задумываться об освобождении. Поначалу попробовал втолковать непонятливым, что не может являться военнопленным, поскольку в армии Паскевича официально не состоит. Его заставили рассказать, кто он таков и откуда взялся. Максимов рассказал, не находя в своих злоключениях ничего постыдного. Мадьяры переговорили между собой (о чем именно, он не понял) и вынесли приговор: сидеть ему у них, покуда не выпадет возможность обменять на кого-нибудь из захваченных русскими мятежников. Обычная военная практика. А что сам он от армии отставлен, так это ничего. В поле и жук мясо. Авось не бросят русские соплеменника, хоть он нынче и гражданский.
В Гросвардейне пленника поместили в офицерскую казарму – длинное здание, в котором ранее размещались торговые склады. Из окошек, узких, словно бойницы, открывался вид на главную достопримечательность города – католический собор Успения, похожий на человека с воздетыми кверху руками. Столовался Максимов вместе с Гореловым и его сослуживцами, спал, как и они, на постеленном на полу соломенном тюфяке. Это было лучше, чем торчать связанным по горло в грязной воде в погребе у Черного Вепря, но все равно – арестант есть арестант. Внутри здания ходить дозволялось, а вот на улицу – ни-ни. У дверей стояли часовые со штуцерами. Завидев Максимова, направлявшегося к выходу, сразу скрещивали стволы с примкнутыми штыками. Куда идешь? Нельзя! Приказ!
От попытки бегства через окно тоже пришлось отказаться – голова пролезала, а плечи нет, уж очень было тесное. Оно и понятно – зачем на складе широкие окна? Это были по большому счету отдушины для вентиляции, чтобы в складских помещениях не скапливалась сырость.
Максимов в первый же день заточения обошел весь дом, обнаружил два черных хода, но оба были намертво заколочены толстенными гвоздями. Без инструментов не вскроешь, а откуда взяться инструментам?
Вот и томился, снедаемый досадой и нетерпением. Очень, очень надо на свободу! И не ради спасения собственной жизни (казнить вроде не собираются, относятся по-людски), а для того, чтобы передать своим важные сведения, от которых напрямую зависит скорейшее окончание войны. Если позволить Гёргею соединиться с Бемом и окопаться в Трансильвании, где полно укрепленных точек навроде Арада, то противостояние затянется еще на месяцы. Настанет осень с ее распутицей, да и холера продолжит свою губительную работу. Все это сыграет мятежникам на руку, и их фиаско уже не будет казаться предрешенным…
Да, говорил себе Максимов, это не моя война, но я обязан сделать все от меня зависящее, чтобы она поскорее прекратилась. Может, потому и обязан, что не могу уяснить себе ее смысла, она вызывает у меня острое неприятие. Пусть она завершится и забудется, как нечто неприглядное.
Горелов и прочие офицеры ушли готовить своих солдат к завтрашнему марш-броску. Максимов остался в комнате один, сидел и смотрел в оконце. На душе было тягостно. До Дебрецена, где стоят русские, каких-нибудь полсотни верст, но как их преодолеть? Найти бы гонца, послать с донесением…
Где найти? По улице напротив окна сновали одни местные: горожане и крестьяне из соседних сел, приехавшие на рынок. Попытаться подкупить кого-нибудь? Максимов нашарил за пазухой кошелек с деньгами – то немногое, что ему оставили из личных вещей. «Мы не грабители, – сказал Горелов с достоинством, – нам чужого не надо». Максимов время от времени выуживал из кошелька монеты и просил капитана купить в городе вкуснейших сдобных кюртешкалачей (их выпекали над углями, прямо на уличных жаровнях, наматывая тонко раскатанное тесто на металлические вертелы и посыпая сверху сахаром, корицей и молотыми орехами).
Вон идет баба, одета бедно. Залатанная безрукавка, напоминающая мужской жилет. Поверх нижней юбки обернут кусок цветной ткани, укрепленный на талии шерстяным поясом. С первого взгляда ясно, что не из зажиточных – значит, деньги ей не помешают. Окликнуть? Конечно, может оказаться
Максимов просунул голову в окошко и негромко свистнул. Баба повернулась, и у него подкосились ноги. Что за наваждение!
– Вероника! – крикнул он, позабыв про осторожность.
Какой же быстроногой ланью метнулась она к нему! Встала на приступку, взялась за наружный край оконного проема.
– Лексей Петрович… вы??
Круглое личико Вероники появилось в оконце. Максимов готов был ее расцеловать.
– Откуда ты? Как здесь оказалась?!
– Сейчас обскажу… сейчас… Ох, дыханье сперло… Радость-то какая – Лексей Петрович нашелся!
