— Да, но без права оставаться на ночь. А на производствах работают интернированные государственные преступники, что удобно иностранным акулам во многих отношениях, так как на ночь рабочих отвозят в загородные лагеря. Пользуются тем, что русский человек, воспитанный в национальном характере Православия, терпелив, ни на кого не смотрит свысока, доброжелателен и скромен, ко всем относится со смирением. Потому русские так уживчивы и всю жизнь ходили в учениках у варягов, византийцев, татар, хотя и ненавидели их, как завоевателей. Все было исторически объяснимо до преклонения перед немецким педантизмом вкупе со шпионажем и французской модой, когда со шляпками из Парижа протащили чуждые русской природе вольномыслие и "прононс". Теперь эти немецко-французские идеалы вдалбливают вперемежку с американским практицизмом. У нас все принимает гипертрофированные формы. Можно продать иностранной фирме дом под офис или участок земли под застройку, но продать Невский проспект — это национальное предательство и за это мы спросим!
— А вы не боитесь, что если и дальше все пойдет таким макаром, то и спросить будет не с кого? — поинтересовался Пузанский.
— Много держава прошла смут разных, но никогда народ не мог познать себя так глубоко, как теперь, никогда так не соединялась обостренная правда жизни со знанием и грамотностью, никогда и нигде в мире не ведали столь разительных контрастов в жизненном стандарте однородных слоев населения. Одиннадцать веков Православия заложили в России такой огромный источник духовных сил, какого нет нигде в мире. Вижу я, — вдруг вскричал Топоров, ибо это был именно он, — родник этот полный, прорывающийся.
С этими словами он вскочил с кресла и, истово крестясь, брякнулся на колени. Напряженную паузу прервал Луций, обратившись к выходящему из экстаза посетителю.
— Какой он, по-вашему, русский характер, я никогда не мог уяснить это. Нам в качестве примера приводили лежебоку Обломова, — осторожно выговорил юноша.
— Да, пожалуй, с примером можно бы и согласиться, — раздумчиво ответил Топоров, стряхнув с колен несуществующую пыль. — Вот только в Обломове главное-то не лень. Давно замечено, что это натура героическая, готовая жизнь положить за великое Дело, только вокруг, как сейчас, одни делишки. Если русские люди и ленивы, то только потому, что не видят великого долга перед Господом, Государем и Отчизной. Так ли было в средневековой России при общинном укладе, когда проблемы решались всем миром и народ процветал в единении с ближним и Всевышним?! Нет более государственного народа на свете, и в этом наше величайшее достоинство.
— И что, совсем не произрос в вашем городе российский предприниматель? — удивился Пузанский.
— В смысле предприимчивости, — презрительно ответил, словно плюнул, Топоров, — русский даст сто очков любому. Только противно оно государственному человеку, и потому не задерживается в душе истинного русака, для которого невозможно превратить всю жизнь свою в делание денег. Недаром в России были династии государственные, но никогда предпринимательских. Уж на что, казалось бы, крепкий, деловой, предприимчивый человек Потеряев, создавший первую перевозочную компанию еще в Ленинграде, выбивался из самых низов, из рядовых инженеров, а сын его транжирит деньги в Монте-Карло, а внук теперь стриптизует на сцене.
— Однако, — сказал Пузанский, — я в Санкт-Петербурге не бывал уже лет пятнадцать, как тут с личной безопасностью, шайки не беспокоят?
— Да о чем вы говорите? — отмахнулся Топоров. — Эти христопродавцы себя берегут еще как. На ночь все улицы перегораживаются барьерами с электрическим током, тут ни одному вору не разгуляться. Появились одно время чувашские террористы, взорвали пару мусорных ящиков на Московском вокзале, так их, представьте, нашли через четыре дня и казнили цивилизованно на электрическом стуле.
— М-да, — сказал Пузанский, — у вас тут, по всей видимости, порядок. В Москве же без изрядного сопровождения не пройдешь ни днем, ни ночью. Ограбят и бросят в Москва-реку. У нас даже специальное выражение появилось — ночник. Это о покойниках, прирезанных ночью и сброшенных в реку.
— Так ведь все свое! — задушевно прошептал Топоров.
— Все исконное, заповедное, родное! Ну, убивают, ну, разбойничают. Так это же временно. Пока жизнь не наладилась. Возможно, загадочная русская душа так себя самовыражает. Но нет же этих тисков мелкобуржуазных. Никто, извиняюсь за выражение, не срет христианину в душу. Моя воля, да я б на этот задрипанный Петербург никогда красавицу Москву не променял.
— Мы сегодня идем на прием к регенту в Царское Село. Он ведь, видимо, в курсе ваших проблем. Если он правильно доложит государю, который, как я слышал, только из его рук и смотрит, возможно аннулирование договоров аренды и возврат города в исконно русские руки.
