— Первый вор! — безапелляционно заявил писатель. — Еще его отец евреям и шведам знаменитую нашу Канавку запродал и все деньги перевел в швейцарский банк. Сын же на голову отца превзошел, и нет, наверно, священного гранитного камня, который он не перенумеровал и не запродал.
— Удивительный нынче денек, — зажмурился Пузанский, выходя из отеля и усаживаясь в садике на гладкой, стального цвета скамейке. — Надо сказать, что такие дни для Петербурга редкость. Они напоминают мне дни незабвенной юности, когда вот так же било солнце в купола и...
В это время к путешественникам подошел мужчина в необыкновенно импозантной форме, по яркости красок соперничающей с окрасом попугая.
— Простите, господа, — проворковал он медовым баском, — вы, видимо, приезжие. Я глубоко извиняюсь, но вы явно по недоразумению вошли в частные владения фирмы "Монтаг" и поэтому нарушили существующее соглашение между его императорским величеством и президентом фирмы господином Финкельштейном. Поэтому прошу вас выйти за пределы владения во избежание дальнейших пагубных последствий.
— Что, садик принадлежит какой-то фирме? — не поверил своим ушам Пузанский. — Да я в этом садике ночи напролет просиживал под соловьиные трели, да мы здесь пили красное под гитару и девочек наших ласкали...
— Фирме "Монтаг" принадлежит на ближайшие девяносто лет Исаакиевский собор с ближайшими окрестностями, причем естественной границей владений является набережная Невы с одной стороны и линия реки Мойки с другой. За исключением Синего моста и Александровского садика с памятником Петру Первому. Впрочем, за сие владение фирма отвалила городу куш, на который был построен целый микрорайон в районе Луги для исконно русского населения.
— Скажи, дорогой, ты что, сотрудник фирмы? — спросил Пузанский, мирно поднимаясь со скамейки и заворачивая к выходу.
— Начальник частной полиции фирмы "Монтаг" к вашим услугам, — представился собеседник. — Иногда, признаюсь, у самого сердце щемит. Как это получается — русский человек не может по Исаакиевской площади променад сделать — тотчас ему подножку и в отведенное для гуляний место выдворят. Но работа, детей кормлю...
— Что, и Исаакиевская вашей фирме запродана? — воскликнул Пузанский. — Что же, это все так, как мне Топоров говорил...
— Исаакиевская площадь продана фонду Рокфеллера, — поправил его собеседник. — Впрочем, если вздумаете по ней без дела пройтись, то ихний начальник охраны сам все объяснит. У нашей фирмы на эту площадь капиталов не хватило. Ведь к ней в придачу надо было брать и Вознесенский проспект.
— Где же он здесь? — закрутил головой Пузанский.
— Так вот же, — недоуменно указал сыщик на небольшую широкую улицу по правую сторону от Мариинского дворца.
— Во времена моей молодости ваш проспект звался улицей Майорова, — вздохнул Пузанский. — Жила у меня тут одна, знаете ли...
Преподаватель сделал какое-то движеньице пальцами в воздухе, и глаза его потеплели. Его собеседник тоже отчего-то оживился.
— Кстати, вы не знаете, кто же это был такой Майоров? У кого не спрошу, все пожимают плечами.
— Какой-то деятель времен большевистского террора, — пожал плечами Пузанский. — То ли он эсеров ликвидировал, то ли евреев. У них же, у коммуняк, как было: кто больше ликвидировал живых людей, тому и памятник.
Пузанский раскланялся и в сопровождении обоих братьев вышел на Исаакиевскую площадь. Со всех четырех сторон она была уставлена палатками и навесами, тонущими в россыпях овощей и фруктов. Кроме известных хотя бы по описанию апельсинов и кокосов, здесь громоздились разнообразные горы не виданных даже во сне даров экзотических стран.
Пузанский, который обычно экономил на всем, кроме водки, изменил своим правилам и купил-таки пару диковинных круглых зеленых плодов. Вообще по Петербургу гулять после Москвы было крайне тяжело потому, что торговцы стояли на каждом углу и товара у них было море. Луций вспомнил о деньгах, полученных от Никодима, и купил несколько бананов. Пока они покупали фрукты, никто их не трогал, но только братья вместе с учителем подошли к памятнику Николаю Первому и разок обошли его, как тотчас были выдворены бдительной охраной на Большую Морскую улицу. Эта улица, как позже выяснилось, тоже являлась частным владением какого-то Монакского принца, но поскольку состояла из массы маленьких магазинов и кафе, то проход по ней не только не возбранялся, но, наоборот, поощрялся, и многочисленные стражи порядка, одетые в монакскую форму, более следили за правильностью движения многочисленных автомобилей, чем за пешеходами.
Ради интереса путешественники заглянули в один из магазинов, и были просто ослеплены невероятным изобилием имеющихся там товаров. Одних сортов колбасы неугомонный Василий насчитал более тридцати.
