— Ни в коем случае! Просто обещаю не домогаться тебя сразу, а подождать, пока ты ко мне привыкнешь. Разве я уже не член вашей семьи? На мой взгляд, я сделал для твоего отца куда больше, чем все его братья и сёстры. В госпитале видел только одну Лидию Александровну, да и то три раза за полгода. Остальные шестеро не появились в его палате ни разу. Я бы знал от охранников. Это не упрёк, Генриетта, а просто констатация факта.
— Я всё понимаю, Андрей. Ты нереально много сделал для нас. Ухаживал за папой, как никто. Доплачивал ребятам за охраны, чтобы они всерьёз нам помогали, а не просто скучали на диванчиках. Ты — самый близкий мне человек, после родителей. И говоришь всё верно. Ведь папа обожал шумные застолья. В нашу квартиру набивалось столько народу, что мы с мамой потом до трёх часов ночи мыли посуду. А перед тем готовили, как сумасшедшие. И ни один из гостей не пришёл в госпиталь! Хоть бы отметились разочек… Я вспоминаю сейчас каждое лицо. Они ели, пили, хохотали. Папа бесподобно пел, играл на гитаре. А теперь у нас тишина. А уж после Верстакова и подавно. Весь двор в курсе, что я сижу под подпиской о невыезде. Адвокат, конечно, обещает условный приговор или амнистию. Но судимость-то останется в любом случае…
— Мне на твою судимость плевать с высокой ёлки. Я и сам в четырнадцать лет огрёб условный срок за кражи из ларьков. Было это в Дзержинском нарсуде Ленинграда. И генерал у меня в семье был, только не милицейский, а из КГБ. И под подпиской побывать пришлось — после октябрьских событий в Москве. Да, и ещё по поводу судимости. Я — всего лишь сотрудник частной службы безопасности. Сотрудник настырный, знающий и очень неудобный. К тому же, состоятельный. Подкупить меня нельзя. Запугать — тоже. Можно только убить или посадить. Мне можно припаять кучу статей — было бы желание. А желание есть, и у многих. Журналюги представляют частных сыщиков как узаконенных бандитов, и обыватели им радостно верят. А когда менты в сложных случаях, типа убийства Колчановых, бросаются ко мне за помощью, об этом никто не пишет. Да, я не целочка македонская. Знаком со многими «брателлами». А как иначе — без «крыши», без агентуры? Но отдел по лицензионно-разрешительной работе ГУВД непреклонен. Если ты замечен в контактах с бандитами, и будут на сей счёт доказательства, прощайся с лицензией. Но это потом, когда я поймаю преступников. А до этого: «Андрей, нам неудобно на «стрелку» ехать! Выручи, ведь только ты и можешь…» Я сперва таю от их лести, а после горько сожалею. Без «братвы» никак не обойтись. Только она может гарантировать безопасность и полноценную помощь. Общество криминализировано насквозь, а отвечает всегда крайний. Таким крайним могу оказаться и я. Ты поймёшь меня, Гета, как никто другой. С тех пор, как погибла Франсуаза, я постоянно получаю предложения на ком-то жениться. Но, попади я в тюрьму, эти дамы сразу вильнут хвостом. А ты не вильнёшь, надеюсь. Я уверен в тебе, Гетка. Голову могу дать на отсечение. Поскольку хожу по тонкой плашке, которая в любую минуту может переломиться, я должен быть спокоен за тыл. Это очень важно, когда попадаешь в переплёт. Да, я ведь ещё раз сидел — после взрыва в Старой Деревне…
Я, конечно, теперь долго не засну. А вдруг они действительно поженятся? Вот здорово будет! И получится, что я первым про это узнал. Правда, сейчас я притворился спящим — будто мне на всё чихать.
— Да, конечно, я и об этом помню, — опять всхлипнула Гетка. — И всё-таки странно. Для меня брак с тобой очень выгоден. А я для тебя — только обуза. Но ты уговариваешь меня, а не наоборот. Как это понимать? Ты ведь очень азартный человек. И если я по какой-то причине не даю согласие, тебе непременно хочется его получить. А что потом?
— Что потом, мне надо думать. И я подумал, будь спокойна. Ты станешь наследницей, в случае чего. Но и детей моих не обидишь.
— Я вообще ничьих детей никогда не обижу. Но ведь со мной тебе нельзя будет появиться в свете…
— Это почему ещё? — оторопел мой шеф.
— Я не изящная, некрасивая. И слишком крупная для женщины…
— Я накушался яркой мишуры, налюбовался худышками, и теперь хочу естественности. Заруби на своём вздёрнутом носу — когда человека любишь, его ростом и весом не интересуешься.
— Кроме того, Андрей, я — очень скучный человек.
Вот это да — сама себе устраивает антирекламу! А ведь другие себя только расхваливают.
