Если мне казалось, что ближе быть уже невозможно — только когда его тело полностью накрывает моё, когда, устав просить, я сама сдираю с него эти чертовы джинсы, швыряя через всю кровать на подоконник, и, приподняв бёдра навстречу, чувствую, наконец, его всего — снаружи и внутри, то осознаю, что вот он, тот самый момент истины и полное слияние, после которого пустота внутри может стать непереносимой и свести с ума. И ради того, чтобы испытать это снова и снова, я пойду на что угодно.
Он врывается в меня раз за разом с каким-то животным упоением, и вдруг, замерев, шепчет прямо в открытые губы:
— Женька… Мне так охеренно с тобой. Я б вообще из тебя не выходил. Никогда, — и топит в поцелуе — самом глубоком и жадном, какой я только могу вынести.
Последняя волна удовольствия, уже не помню, какая по счету, обрушивается на меня как тяжёлое цунами, выбивая из реальности, и в последние секунды изрядно помутнённого сознания мне кажется — я не выдержу. У меня остановится сердце, я задохнусь, сойду с ума и умру. Это сравнимо разве что с чувством ужаса от агрессивной щекотки, когда ты не можешь не вдохнуть, ни выдохнуть, и замираешь, безвольно хватая ртом воздух, не помня себя.
Только сейчас вместо ужаса — наслаждение. Абсолютное и беспощадное, похожее на аффект или приступ. Конечно же, это самое прекрасное ощущение на земле, но… это слишком. Просто слишком… для меня.
Уловить, в какой момент и без того хлипкая ниточка, связывающая с реальностью, рвётся окончательно, я не успеваю. И прихожу в себя только от того, что чувствую его ладони на своих щеках, тепло его рук и тела возвращает меня назад.
— Эй, ну ты чего… — его голос все ещё хриплый от волнения. — Жень… Ты, это… Видишь меня? Слышишь?
Я смотрю на него во все глаза, потому что сама до сих пор не верю в то, что случилось, а ещё — никогда не видела его таким по-мальчишески взбудораженным. Ромка старается не показать растерянности, но от этого делает только большие глупости — например, водит перед моим носом раскрытой ладонью, а потом вдруг спрашивает:
— Сколько пальцев?
Начинаю давиться смехом — какой же он забавный, когда не строит из себя крутого парня. А ещё — это возможность вернуть должок за его вечные подколки насчёт легковерности.
— Десять.
— Что? Блядь… Реально двоится?
Не выдержав, начинаю смеяться как в первый раз в жизни. Если я все-таки не ошиблась и немного умерла пару мгновений назад, то сейчас, выходит, переродилось, и теперь все по-новому для меня. И смех, и слёзы, и первый вдох с выдохом.
— Троллишь меня? Зараза… — Ромка рывком прижимает меня к себе и зарывается лицом в мои волосы. — Люблю тебя, Женьк… Знаешь об этом, нет?
— Знаю. И я тебя.
И сейчас это не вызывает никаких вопросов ни у одного из нас, не кажется поспешным или сказанным на эмоциях.
— У тебя точно все ок? Я серьезно, без приколов, — поднимая голову, говорит он.
— Все нормально, — смотрю в его лицо, которое так близко-близко. Есть что-то особенное в том, чтобы лежать вот так, рядом, не расцепив объятий, переплетаясь руками и ногами, и просто впитывать друг друга с неторопливной нежностью, пришедшей на смену взрыву и безумию. — Ты же сам хотел, чтобы мне было так хорошо, чтобы я вырубилась.
— Ну… да. Но это я фигурально.
— А вышло по-настоящему. У меня бывает иногда. Да не от секса, нет! — смеюсь, замечая, как недовольно вспыхивают его глаза. — Такое только с тобой, — он довольно расслабляется и, кажется, даже немножко задирает нос.
— Это у тебя ВСД типа?
— ВСД? А, сосудистая дистония… Ну, похоже на то. Особенно если стресс, волнение сильное. В глазах темнеет сразу, и давление — хлоп! И я вместе с ним…
— Так ты задохлик? — негромко смеётся он. — Будем укреплять здоровье. Оно тебе понадобится, я от тебя просто так не отстану.
— И не надо, — конечно, сейчас я этому только рада.
— Может, че поесть принести? Или выпить? Я жесть как пить хочу, — Ромка отстраняется от меня, и я понимаю, что расслабленность сошла с него, и он собрался на поиски чего-то съедобного
— А шоколадка у тебя есть? — вспоминая, как хорошо мне вчера зашла вся плитка, прошу я.
— Что? — отпустив меня, он перекатывается по кровати, и толкает дверь в мастерскую, поднявшись на ноги.
— Шоколадку. И печенья! Можно?
— Че, на сладкое пробило? — снова смеётся Ромка, повернувшись ко мне вполоборота, а я чувствую, как сердце делает кульбит от какой-то сладкой тревоги и неверия.
Неужели это сильное, гибкое, чуть диковатое существо, этот неприрученный бог хаоса — мой парень? Неужели я всегда могу к нему дотронуться, обнять, целовать так, чтобы ум за разум заходил и у меня, и у него? Неужели мы действительно вместе?
И только когда он пропадает из виду, направляясь к выходу, я понимаю, что его джинсы — вот они, по прежнему лежат на подоконнике, освещаемые только светом фонаря, проникающего со двора. Только сейчас замечаю, как резко и быстро стемнело за окном, а Ромка… господи боже, не пойдёт же он на первый этаж, в кухню, совершенно голый!
После нашей сегодняшней выходки на вечеринке я бы не стала ещё больше злить ребят и привлекать внимание таким образом.
