— Ага. На Джоконду как на живопись давно уже никто не смотрит. Она тупо превратилось в попсу. Как припев из классной песни, когда в рекламу попадает и приедается до оскомины.
— Грустно… — чувствуя разочарование от развенчания ещё одного идеала, подвожу итог я, комкая в руках уголок наброска из Лувра.
В отличие от Ромки, я не очень удобно чувствую себя в мире, где нет авторитетов и непререкаемых святынь, где главное правило «Нет никаких правил». Я ещё не отошла от недавнего открытия, что «золотое сечение», оказывается, не эталон, не образец гармонии и меры, а всего лишь одна из форм построения композиции, «ещё и дофига переоцененная» — как тут мне на голову падают осколки ещё одного разбитого божества.
— Ладно, Женьк, не парься. Было бы из-за чего! Смотри, что тут у меня, — он протягивает мне новую пачку листов, после чего открывает новый ящик и даже присвистывает от радости — кажется, Ромка нашёл, что искал с самого начала. Краем глаза вижу, что это какие-то черновики с расчётами и фигурами в разрезе — и снова удивляюсь. Я думала, он пришёл сюда за самыми красивыми своими рисунками, а не за чертежами. Тем не менее, именно их Ромка заталкивает в файл, который кладёт в рюкзак, чтобы взять с собой, а я рассматриваю работы, которые он дал мне в руки.
Здесь, как всегда, чувствуются живость и экспрессия — отличительная черта всех его зарисовок с натуры. Снова и снова я погружаюсь в незнакомую жизнь, которая окутывает меня таким плотным коконом, что становится даже немного страшно, как будто я уже была здесь, а теперь просто вспоминаю… Вот невысокие, стоящие вплотную друг к другу домики с деревянными ставнями и цветочными кадками под ними, вот круглые столики на кованых резных ножках, выставленные прямо на мостовую, вот фонтаны, журчащие прохладной водой, лотки с фруктами, аромат которых кружит голову, пронзительно-яркое, акварельно голубое небо без единого облака, и на последнем листе — величественные древние развалины, а рядом… дети, гоняющие в мяч. Игра в футбол на фоне руин древности, два мира, старый и новый, и оба одинакового яркие и манящие. Есть в этом какая-то магия, присущая месту, которую Ромка так четко поймал и передал на бумаге.
— Это… что?
— Это Рим, Женька. Самый охуенный город на земле. Когда нибудь я буду там жить.
— Э-э… — это так неожиданно для меня, что первое время я даже не знаю, что сказать. Он в равной степени может как шутить, так и быть абсолютно серьёзным.
— Поедешь со мной? — говорит Ромка так спокойно, как будто у него уже заказан билет в Италию, открыта виза, а я заодно уже сложила чемоданы.
Ну конечно же, он шутит. Как я сразу не поняла этого!
— Обязательно, Рома, — как можно ироничнее отвечаю я. — Вот только дипломную напишу, и поехали. Прилетим и сразу пойдём смотреть на развалины Капитолия.
— Не люблю развалины. Настоящая жизнь — здесь и сейчас, а не за тыщу лет до нашей эры.
Ну, конечно. Глупо было допускать, что при его тотальном нигилизме он испытывает благоговейный трепет перед памятками старины.
— Город — это люди, Женьк, — поднимаясь на ноги Ромка даёт понять, что мы уходим, а я хватаю с собой пачку его итальянских рисунков и две книги с репродукциями, которые отложила раньше и тоже складываю в свой рюкзачок.
— Мы, короче, с тобой будем как нормальные ребята — снимем квартиру, где местные живут, — закидывая руку мне на плечо, он ведёт меня по коридору к входной двери. — Поселимся и пойдём тусить — туда, где тусят местные, я знаю пару классных мест.
— Откуда? — спрашиваю я, все ещё пытаясь привыкнуть, что мир для меня и для Ромки абсолютно разный.
Пока мой мир ограничен этим городом и студенческими буднями, его мир — гораздо шире, и говорит он об этом так спокойно, как будто по-другому и быть не может. Ромка уже объездил пол-Европы, и для него жизнь, без границ — что-то вполне естественное. Что-то такое, к чему мне ещё предстоит привыкнуть.
— Я когда-то с отцом ездил на месяц, он там по своим делам шарился, а я по своим.
— Сколько тебе было?
— Четырнадцать, — присев на колено и шнуруя ботинки отвечает он, подглядывая на меня снизу вверх, пока я тоже одеваюсь. — Думал — зашибись, месяц в Италии! Нифига не буду делать, только зависать с местными и к итальянкам подкатывать.
Не могу отказать себе в удовольствии шлёпнуть его по плечу, но он, резко поднимаясь, уворачивается от моей руки, и я едва не падаю.
— Чё бесишься? — смеётся Ромка, обнимая меня. — Ничего не вышло все равно. Я так охерел от города, Женьк, меня так перекрыло… Целый месяц по музеям, куда пускают с натуры порисовать, ходил, вольным слушателем в школу искусств записался, книжек накупил, итальянский учить начал. Короче, задротил, как ты, — забавляется он, глядя, как я с притворным возмущением пытаюсь вырваться, но безуспешно.
— У меня после Рима эта фича и осталась — в любой поездке в местный музей порисовать смотаться. Сейчас я уже подостыл, а раньше всегда так было.
