— Наверное. Но Дженья начала садить панику и пыталась водить тебя к логопедам.
— Как всегда!
— Ну, ее можно понять. Она волновалась. В итоге, психовать начал и я. Что все как-то не по классике — дети в таком возрасте уже что-то квакают — мама, баба, ещё что-то. Я так вообще, хотел, чтоб ты «папа» первое сказала. Часами сидел возле тебя папкал, а ты меня ложкой пыталась отлупить.
Мика заливисто смеётся и я не могу к ней не присоединиться.
— А потом случилось. Ты сказала первое слово, — Ромка, проводит свободной рукой по волосам, поправляя длинную чёлку, и я снова любуюсь бликами солнца в его каштановых прядях и чернёным браслетом на запястье, кажется, из серебра.
Все как раньше. Совсем ничего не изменилось.
— Да? И что? И как это было? — продолжает вертеться на сиденье Микаэла, пока водитель с абсолютно пофигистическим видом выезжает на мост, совершенно не обращая внимания на наши семейные разговоры.
— Женьк, помнишь? Что за слово было? И, главное, когда?
— Боже… Конечно! — меня трясёт от беззвучного смеха. — Это было в гостях. На юбилее твоего отца
— И что, и что? — Микаэла в нетерпении очень напоминает себя, маленькую. И ситуация похожа — мы вместе, рядом, а не разбросанные через тысячи километров.
— Это было слово «ёб» — вспоминая огорошенные лица Ромкиной родни, отвечаю я. — Ты вдруг сказала его выразительно и четко. В тишине, между каким-то пафосными тостами. А потом повторила. И не раз. Как заладила! Кто-то из гостей говорит — Арнольд Владленович, желаем вам… А ты — ёб! Здоровья счастья и процветания… Ёб! — и мой голос тонет в обоюдном хохоте, смеётся даже водитель, успевший оценить Микино красноречие.
— Да, ты нехило качнула их там. Особенно бабку Марту, — при упоминании имени мачехи, выражение лица у Ромки на мгновение становится таким же, как и много лет назад — сосредоточенным и злым, но это быстро проходит. — Она все пыталась выяснить, почему ты матюки гнёшь, а потом решила нас отчитать после застолья, что мы хреново тебя воспитываем, и обстановка у нас в доме тоже — хреновая.
— О-о, папио… — понимающе тянет Мика. — Теперь понимаю, почему мы больше к ним не ходили. Ты убил бабку Марту сразу после этого и закопал ее где-то во дворе!
— А вот и нет. Я даже сказать ничего не успел, как им уже наваляли. Угадай, кто?
— Кто? — от нетерпения Мика едва ли не подпрыгивает, и я начинаю сочувствовать ремням, которые пытаются удержать ее на сиденье.
— Дженья! — его ладонь слегка напрягается и, спускаясь ниже, к моей шее, несильно сжимает её, а я только плотнее прижимаю голову к сиденью, чтобы скрыть это. — Послала их так, что я охренел, Микуш. Твоё «ёб» было цветочком в сравнении с тем, что им пришлось выслушать за свои претензии. Там такие конструкции были, я до сих пор не все знаю.
— Ого! — хохочет Мика, довольная таким демаршем с моей стороны. — Наша Дженья крутая!
— А то, — Ромка бросает в меня быстрый взгляд, а я отвожу глаза, чтобы он не увидел и не понял, как мне здорово, как приятно и спокойно сейчас, как не хочется, чтобы наша дорога заканчивалась — мы почти подъехали к району, где расположена его гостиница. — Самая крутая из всех. Защищала меня как тигр! А когда мы уходили, дверью хлопнула так, что у них вся сраная лепнина с потолка посыпалась.
— Ром, ну не надо, — протягивая руку через букет, легко касаюсь края его дорожного тренча, чувствуя пальцами мягкость и текстуру ткани. Конечно же, я хотела бы прикоснуться к его лицу, но… нельзя. Поэтому устраиваю себе такой уместный торг — просто трогаю его одежду. — Все было не так драматично. И на моем месте любая мать бы не смолчала. И жена. За своих — всегда до последнего, против всех, да? — повторяю я когда-то сказанные им слова.
— Именно так, Женьк. Именно так, — кивает он, тоже делая вид, что ничего не происходит, что нет сейчас никакой особенной сокровенности между нами, когда мы вот так искренне и просто вспоминаем самые счастливые дни нашей жизни.
— Так странно, — внимательно глядя на нас, вдруг говорит Микаэла. — Вы всегда были так друг за друга — а сейчас даже жить в одной стране можете. Как так вышло?
Мои пальцы, которыми я туда-сюда провожу по рукаву его куртки, на секунду замирают и медленно опускаются вниз. Не стоит делать вид, что все так, как и раньше. Несмотря на временное потепление между нами, всё давно и совсем-совсем по-другому.
И забывать об этом нельзя.
— Так, а сейчас куда — направо или прямо? — окончательно разрушая волшебство момента, громко спрашивает водитель. — Отель этот ваш новый, у меня на картах его нет… Куда проехать?
— Так куда проехать, Жень? — со странным блеском в глазах спрашивает Ромка — и на секунду я понимаю, зачем ему нужны были эти очки. Они хоть немного скрывали его эмоции, которые он сейчас то ли не хочет, то ли не может контролировать.
Внезапно мне кажется, что единственно правильным ответом будет сказать: «Не надо никуда ехать. Отменяем эту остановку, давай лучше к нам! Зачем нам какие-то гостиницы, когда есть дом — наш дом?»
Как будто он этого хочет. Как будто я сама этого хочу.
