Благостный царь Нума, обманувший двух сатиров, Пикуса и Фавна, наливая в родник вино и медовуху, отнял у них холм Авентин, и верил, что мир – величайшая мудрость жизни. При этом царь Нума был величайшим отшельником, влюбленным в одиночество. Авентин, один из семи римских холмов, стал единственной территорией, за которую (если обман, лукавство и надувательство можно назвать войной) он сражался за всю историю своего сорокалетнего правления.
Эту легенду о царе, который воздвиг памятник Тацит, богине молчания с закрытыми губами, как и учение Пифагора о молчании, читанное своим ученикам, Иван знал давно.
Царь Нума правил в своем одиночестве. У богини Тацит было лицо Невены.
Иван хорошо знал его.
Вытянувшись на кровати. Голый и одинокий. Укрытый небом. Он почувствовал запах воды. Запах моря. Соли. Лаванды. Почувствовал мягкие касания теплых волн.
Блуждает в море
Вокруг него пляшут морские водоросли, чей запах опьяняет чувства. Бабочки с флюоресцирующими крыльями, оранжевыми, бирюзовыми, целуют его глаза, касаются лица, шеи, груди… Они несут ароматы далеких морей, ритмы ветров, дурманящий запах, притупляют ощущения и вызывают какую-то странную тоску. Вокруг него бесшумно кружатся птицы и громко вращаются сонмы мелких, сверкающе голубых рыбок.
Одиночество. Одиночество – это пустыня. Пустыня ужасная, пространная, глубже других – песчаная, ледяная, каменная – пустыня в душах людей, нашедших свое пекло в этом мире.
Иван выбирал одиночество.
Евксений однажды спросил Аполлония, почему тот, будучи высокоумным человеком, умеющим отвечать так четко и быстро, никогда ничего не написал.
– Потому что до сих пор я ни разу не воспользовался тишиной, – ответил Аполлоний и замолчал навсегда.
У каждого человека есть право, а иногда и возможность свободного выбора, если только у него хватит мужества. Многие отказываются от свободного выбора из-за немощности собственного духа, оправдывая это внешним влиянием.
С одной стороны, пение идущих на войну, с другой – не поддающийся контролю страх дезертира, бегущего от войны. Свободный выбор?
– Был ли я храбр в сражении? – подумал Иван. – Или же я струсил, потому что побоялся дезертировать, сбросить форму и ружье, и сказать – я не хочу?
Кто знает?
Жизнь одна, и ее не переделать.
И чем быстрее проходит определенный нам Богом круг, тем толще становится осадок одиночества на корабле, оторвавшемся от берега и исчезающем за горизонтом.
В окно смотрел желтый глаз месяца.
Романтическая картина, или же предвестие беды и мора?
– Мадемуазель Магазинович?
– Господин Савич, очень приятно, что вы нашли время принять меня.
– Моя супруга Луиза.
– Очень приятно, – сказала Мага Магазинович, молодая уроженка Белграда, несколько дней тому назад приехавшая в Мюнхен, чтобы учиться актерскому мастерству и балету. В двадцать семь лет она получила диплом философского факультета, сдала профессорский экзамен на тему «Об инстинкте» и сыграла несколько ролей у Абрашевича.
Гудок паровоза, засыпавшего по прибытии из Мюнхена дымом высокие сосны зеленых шварцвальдских лесов, оповестил об отправлении в Люцерн и Цюрих. Утро в Оберсдорфе, альпийской деревне, в котором селяне время от времени разыгрывали сцены из жизни и страданий Христа по типу старинных мистерий, уходящих корнями в средние века. Савич проводил в этом селе столяров и владельцев пансионов летние каникулы. Когда-то он ездил в Неаполь, на Капри или в Опатию, на виллу «Винклер», на окраине города, недалеко от рыбацкого поселка Волоского.
– Луиза болеет. Ей полезен горный воздух. Я здесь только из-за нее, мне больше нравится юг.
– Гете восхищался альпийскими пейзажами.
– Но Италия нравилась ему больше…
В это мгновение рядом с ними прошла темноволосая Мадонна.
– У меня еще есть время. Вечерний поезд в семь пятьдесят, – сказал Савич, пропуская перед собой дам в открытую карету, ожидавшую их на выходе из вокзала. – Ночь здесь возникает внезапно, и темнота не опускается с неба, а исходит из земли, выползает из бездны, пещер и провалов, осыпается с еловых ветвей…
Во время езды говорили о жизни в Белграде, об эмансипации женского принципа, об искусстве, которое было для нее «гуманистическим выражением индивидуальности», беседовали, естественно, о ярко выраженных тенденциях как о результате воздействия на студентов «югославянского национального движения».
– Я, мадемуазель, читал газету «Пьемонт», которую редактируют Чупа и Нешич…
Душа этой редакции, господин Савич, Надежда Петрович, но там работают и Дединац, Станимирович, Ибровац, а из социалистов – Димитрий Туцович, Душан Попович, Момчило Янкович…
– Да, молодая дама, я думаю, эта связь с социалистами может привлечь к вашему движению, которое я, естественно, поддерживаю как серб и славянин. Но я думаю, из-за этого, как и из-за больших амбиций, заключенных в этой идее, власть имущие не будут благосклонно взирать на вас…
