Зло на зло – пожар. Добро на зло – пожарник. Гасить – это обнимать врага.
Был случай: как-то вечером я выдвинулась за сигаретами в круглосуточный ларёк. Напоролась на поддатого мужика. Он принялся зазывать к себе, мол, выпить, закусить, музыку послушать. Сказала: «Я бы с радостью, но мне надо добежать до магазина и идти по делам. Вы мне нравитесь. Мне вообще люди нравятся», – когда между мной и ими – оркестровая яма. Он сфокусировался. Обслюнявил мне руку, ощутив себя дворянином. Крикнул в спину: «Скажи хоть имя своё, фея!». Я в ответ: «У фей нет имён. Останусь мимолётным виденьем». Нимфеткой в старой парке поверх платья с рюшами, со шрамами и милым личиком. С пониманием: особому случаю – особый подход.
Итак, Хельга осталась ночевать. Я к ней не подходила. Она не подходила к обстановке. Мы, в семь утра, пили чай втроём, перед школой.
За окошком с мелкими стёклами и широкой крестовой рамой порошил снег. Брат, обескураженный ее присутствием, раскачивался на табурете с риском упасть. Оля наблюдала за Марком так, будто кроме него ничего не видит, не слышит и, более того, не хочет ни видеть, ни слышать. «Плагиат, братцы», – мрачно шутила я в голове. Курила сигарету. Так, будто ни его, ни её рядом нет.
С утра он представлял собой… ещё то зрелище. Волосы встрёпаны. Взгляд – сталинский: «Мы с товарищами посоветовались и решили, что вы излишни».
Они шёпотом переругивались в комнате, пока я умывалась в раковине. Мне даже не хотелось выяснять, о чём разговор. Её джинсы пришли в негодность, так что брат отдал ей свои – прямые и подвёрнутые снизу. Ссадины исчезли под тональником. Синяки на животе – огромные и чёрные. Как… с ноги били.
У меня ломило всё тело. Пекло голову. Видимо, поднималась температура. Оля ничем не показывала, что ей плохо. Мне становилось всё хуже. Можно было прогулять учёбу. Я, с ногами на стуле, куталась в махровый халат.
– Может, дома останешься? – предложил Марк. – Видок у тебя неважный.
– И правда, Март, – поддакнула Оля, подогнув под себя ногу и раскачивая другой. – Отдохнуть бы тебе, подлечиться.
– Кто бы говорил, – отбила я. Хельга не затягивалась, потому – не курила. По её словам. Хельга переводила сигареты попусту. По моим.
– Спорить бесполезно, – поделился с ней брат. – У неё всё по плану. Если в плане школа, пойдёт, хоть что делай. Единственное, почему может не пойти – предложи я ей что-нибудь более интересное.
– Например? – я выгнула брови, сражаясь с желанием их обматерить, обоих (её – за то, что вторглась, его – за то, что вторг к нам). – Остаться всем?
– Нельзя всем, – ответил он, глядя в пустой холодильник с сигаретой в зубах. – Ольгу, наверняка, искать начнут. Вломятся сюда. А так…
– Тогда я пойду, – отрезала я. – Лучше лечиться действием. Не замечать, что болеешь, болезнь сама и пройдёт. – Прикрытые веки. Ни зрачков, ни колец.
Затушила сигарету. Сходила в комнату. Достала шкатулку, вытащила лезвие с выбитым узором, кардиограммой, серебряную цепочку, и повесила его себе на шею. Вернулась. На меня повернули головы: «Прямо по курсу диверсант».
