Я смотрю на людей. Они стегают деньги, чтобы сфоткаться с коробкой от iPhone. Создают видимость в социальных сетях. Дрочат на женщин через стекло, от жизни стеклом отделённые. Проверяют связь, лишённые её в действительности. Единства с собственным языком, разбитом не на буквы даже: на цифры. Ноль и один. Перегруженные информацией, в большинстве своём, даже не пытаются найти за ней смысл. Отличить подлинник от подделки. Голова, отрезанная на самом деле, или фотошоп с головой фотомодели. Шутки о ебле трупа или убийство, с некрофилией, всерьёз, переведённое в шутку тотчас за оглаской. Я всё понимаю: исторический период, слом эпох. Врали испокон веков. Во время моего любимого Овидия, в правление Августа, римское жилище было стилизацией буколической идиллии, искусственным, в украшениях (многоярусной ложью). Но то хоть не где-то; ощутимое, сложное, но реальное. Как кровавый песок в амфитеатре. А теперь? Мир стал маленьким, коллективная гниль с низов лезет через цифру. В экране – краски, за экраном – железо и бетон. Где настоящее? Где способность быть: не персонажем игры, не персоной в сетке, собой, тем, кому может быть радостно или, сука, хреново? Сначала мне казалось: защитная реакция – зашить себя в маски. Пригляделась: лиц под масками нет. Бетонные коробки, железные куклы. Деньги, деньги, деньги. Я знаю, каково это, чувствовать каждого встречного, пройдя мимо. Успех, успех, успех. Когда хочется пустить себе кровь (и пускаешь), чтобы увидеть этот болевой поток, отовсюду, ото всех. Деньги, деньги, деньги. Смех – защита. Или смех, или страх. Вместе они не ходят. Успех, успех, успех. Настоящее есть. Вот оно, здесь и сейчас. Я настоящая. Настоящая хотя бы потому, что мне больно.
Из кабинета вылетела Таня. Подозрительно зыркнула в мою сторону. Успокоилась при виде наушников. Несколько минут спустя появилась Диана, перехватила сумку через плечо и удалилась по коридору. Я поймала себя на том, что сдерживаю слёзы. Провела большим пальцем вдоль нижнего ресничного края (тушь и подводка, солить их нельзя). И отправилась в буфет, вспомнив, что класс Марка питается как раз на этой перемене.
Боли, боли, боли. «Стать огромной губкой, впитать всю мерзость, из всех, и разорваться где-нибудь в Тартаре, чтобы никто не пострадал», – мечтала я тогда. Со сторуким Тифоном в картишки, кишками от всех стен, поигрывать. Сейчас смеюсь. Нет, тогда было не до смеха.
Равнодушие – это то, без чего я умирала с каждой раздавленной вороной, бабушкой в приюте для престарелых, героиней, под героином и без него.
Равнодушие – это приходит с возрастом.
– Пойдём покурим? – Я вытащила Лёху из-за стола. Тихо, чтобы прочие не услышали. – У меня химия, не хочется идти, – продолжила, когда мы с ним, вдвоём, уже смолили на крыше, в так называемой курилке, куда не пускали младшеклассников. – Давай прогуляем?
– Выкладывай, – велел он, покачиваясь на мысках у поребрика перед краем. – Что с тобой происходит? В последнее время сама не своя. Чёрная, как ночь в Багдаде. Расскажешь? – Морщинка разрезала его лоб, в затяжке. Скелет с голубыми глазами, светлыми волосами и восковой желтизной кожи.
