Марк вызвал такси, пожалев тридцать минут на пешую дорогу до школы. Парочка вполголоса обсуждала что-то на заднем сиденье. Мы заехали за сигаретами. Мне, тринадцатилетней, продали. В аптеках милые девушки-фармацевты собирают, заботливо так, корзинки для дезоморфинщиков.
Ларёк – квадратный домик. Снег лежит. Солнышко светит. Плита бетонная. Окна в "Ладе" приоткрыты.
– …а потом говорит, ну чего ты расселась? Кто за тебя уроки будет делать, Пушкин? – Олин голос, – медаль всем нужна, а мне ничего не надо, говорю, Ленор досмотреть и вскрыться.
– Посмей мне вскрыться, – голос Марка. – Воскрешу и руки оторву. Поняла? То ей медаль, то ей работай, у неё с последовательностью беда какая-то…
– Я и на вас взяла. – Села обратно, вперёд. Впихнула три пачки в рюкзак.
– Ты же знаешь, я не могу ваши крепкие, – сморщилась Оля. Нет, не ей было учить меня умирать.
– Приехали, – сообщил водитель.
До кабинета я шла в одиночестве. С надменно задранным подбородком. И летящей походкой.
Полежать бы на рельсах. В ожидании поезда,
который привезёт меня к тебе.
Написала маркером под рукавом, остановившись посреди коридора. Поздоровалась с парой знакомых. Выглядела вполне пристойно.
Тем временем классная жизнь бурлила.
Галя, скандальная толстушка с громадной для четырнадцати лет грудью, нарядами по последнему писку моды и осветлёнными волосами, протестующая против самого протеста, взъелась на Элю, обосновав так: «Она растрепала мой секрет!» Про симпатию к Вовчику из одиннадцатого. По кому, к слову, она весьма раскрепощённо рыдала на лестничной площадке, утешаемая толпой подружек и подпевал. Элина оказалась персоной нон-грата. Для всех, кроме нас с Дашей. Там, где привыкла чувствовать себя дома. Причины, как таковой, не было. Влияние Гали на умы, что удивительно, было.
Меня никто не трогал: за меня весь десятый. Дашу никто не трогал: не сильно отсвечивала, вернее, совсем не отсвечивала. Элю подкалывали насчёт языка, применённого не в том направлении. О несдержанности. О половой.
– Я ей самое сокровенное! – потрясала буферами Галина. – А она мне, она… какой монетой! – Я думала: «Жаль тебя. Не глянет на тебя Володя, а с нами, в гараже, пиво пил. Отыгрываешься за своё унижение, унижая другую: как глупо, как по-человечески». Представление назревало.
Входя в дверь за пятнадцать минут до звонка, я наткнулась на картину:
Галя упирает руки в боки, поддерживая полы кардигана. Руки можно было бы не ставить. Телеса поддерживают без них. Тон – презрительный. Она говорит, будто бы сама с собой. Несколько девочек – рядом. Не с собой. Перед партой Эли (в телефоне) и Даши (в тетрадке, с ручкой).
– Вчера на дополнительную физику одни пришли, полюбуйтесь на них. Весь класс не пришёл, а они пришли. Теперь нам всем объяснительные писать, Макаренко явится мозг выносить, а они – не причём, ботанички…
Я была не то, чтобы зла, скорее, раздражена. Я подошла к Гале со спины и повернула её, ухватив за плечо. Неожиданностью. Силой бы не повернула.
– Отвали от них уже наконец, – прошипела я. – На себя посмотри лучше. Если у тебя не хватает мозгов на формулы, это не значит, что все должны сбегать с уроков. – Класс замер.
Галю затрясло от злости. Её подруги предвкушали разборку с рукоприкладством, изготовившись на подвиг. Кто-то попытался разрядить обстановку: «Да ладно вам, девчонки, это не смешно…», но его миротворческому призыву не вняли. «Вовчик сказал, она похожа на хрюшку, – вспомнила я, – и он прав, нос пятачком, розовая, хвостик крючком вшить…»
– Ещё одна такая хрень, – в кромешной тишине произнесла Галя, – и я перестану с тобой церемониться! – Стенкой на стенку. Девочки на девочек. Два квартала львиц не старше восемнадцати. Их же парни снимают на видео. В порядке вещей. Вещи рвутся. Что-то во мне жаждало крови не меньше, чем они. Даша дёрнулась в моём направлении.
– Ещё одна такая реплика, – я улыбнулась, – и мои братья перестанут церемониться
– Оболенская, ты за это поплатишься, – крикнула Галина, выпучив глаза. – Не у одной братья! У меня такие…
– Угу, – достала учебники, раскладывая их на столе. – Знаю, какие братья за тобой стоят. Тёмненькие, носатые. Сестричку по кругу пускали. Давай, скажи, что это не так, – усмехнулась. – Две сестры, две чернильницы.
– Ты перегибаешь, – неуверенно начала одна из подружек.
– Галя не такая. Галя с Олесей не видится даже… – подхватила вторая.
– Я не имею никакого отношения к этой шмаре, – отреклась младшая от несчастной Олеси. Класс напоминал зрительный зал.
– Хорошо, – согласилась я. Поправила пенал, чтобы лёг ровно по правому краю дневника. – И к нам ты тоже отношения не имеешь, так что отойди по-хорошему, окей? Хочешь строить королеву? Найди тех, кто ниже по разуму. – «Например, свиней», – собиралась добавить, но удержалась.
