Слыхал, Николай Михайлович… князь Гвидон — а ведь это имя принадлежит Богу Велесу, и упоминание лебедя, которую спас в «Сказке о царе Салтане…» Гвидон…? Понимаешь, ты это или нет, ведь, на самом деле это история из жизни Бога Велеса, ведь это он спас царевну Лебедь, дух Азовского моря, Азовушку от коршуна, а потом они поженились и построили на острове Буян волшебную обитель и лежал тот остров в Азовском и Черном море…. Охо…хо! так-то горе историк…, — обращаясь к обложке книги, где был изображен, не слышащий Руслана Карамзин, веки которого, однако, все же взволнованно и еле заметно вздрагивали. — Выходит, — дополнил мужчина, — наш великий поэт, наше достояние, наш Пушкин, слышал поверья о Богах славянских… Наверно от своей няни, простой русской женщины Арины Родионовны и сохранял их красоту так, чтобы не могли до них докопаться служители Исшу, и окончательно все извратить и уничтожить, — и в подтверждение своих слов прочитал:
Руслан услышал, как призывно запищала стиральная машинка, сообщив хозяину, что кухонные занавеси постирались, прополоскались и отжались. Однако прежде чем, успокоить призывно кричащую машинку, он положил на кресло томик Пушкина, поднялся и подошел к Николаю Михайловичу, лежащему на паласе и теперь, это было очень хорошо видно, испуганно моргающему и даже пытающемуся отодвинуться на задний план изображения, стараясь вжаться в сам коричневый переплет книги. Руслан некоторое время постоял над книгой, а когда изображение Карамзина вновь потеряло всякую живость и стало опять серым мертвым рисунком, присел на корточки, протянул руку и поднял томик, да посмотрел в лицо этого человека, вроде бы и русского на вид, на глубокие морщины прорезавшие высокий лоб, прямой нос, небольшие глаза и выпирающие вперед губы: «Всемилостивейший Государь! — писал Карамзин в предисловии, обращаясь к императору Александру I Паловичу. — С благоговением представляю Вашему Императорскому Величеству плод усердных, двенадцатилетних трудов. Не хвалюся ревностию и постоянством: ободренный Вами, мог ли я не иметь их?…»
— Тьфу, — вслух сказал Руслан, недовольно поглядывая на строчки подхалимства. — Наверно ты Николай Михайлович, как это сейчас, у нас говорится «писал историю по заказу» и потому столько тут лести, угодничества, что дальше-то и читать не хочется…
«…. — но мы спасены, прославлены; враг истреблен, Европа свободна, и глава Александрова сияет в лучезарном венце бессмертия. Государь! Если счастие Вашего добродетельного сердца равно Вашей славе, то Вы счастливее всех земнородных. — дочитал строчки Руслан, громко хлопнув, закрыл книгу и гневно глянул в лицо Карамзина. — Ну, разве так можно лизать зад…, — раздраженно спросил он у Николая Михайловича, который делал вид, что его не слышит и для этого даже прикрыл глаза. — Словно в войне двенадцатого года победил не народ и воины, а этот Александр, отсиживающейся в Петербурге… А что народ, который бился с завоевателями-французами получил, за то, что не позволил супостату захватить нашу землю, за то, что поднялся и ушел в партизаны и там кровью своей омывал просторы Руси?… А ничего он не получил, ни воли, ни даже простого спасибо… и помнится мне, что тех крестьян которые участвовали в партизанском движении еще и наказали, объявив беглыми…. А этот Карамзин… про какое, такое добродетельное сердце говорит, вот же… вот же… но все же будем воспитанными и ответим на это словами Омар Хайяма:
