Спал или не спал — этот вопрос случится позже. А сейчас он видел страшное. Та самая черная собака из подвала, в зубах, за шею тащила мертвую девочку, на которой была школьная форма, которой было не больше двенадцати лет.
Красный пионерский галстук болтался от движения, он же выстрелом врезался в сознание Петра Васильевича, который не видел лица девочки, оно было обращено вниз. Её ноги болтались по земле, на левой ступне не было обуви.
Школьная форма, пионерский галстук, но сейчас каникулы, самая середина летних каникул — стучало в голове следователя, вызывая целый поток противоречивых сомнений.
Он поднялся с лавочки. Он как можно быстрее пошел к границе перехода. Куда вот-вот должна была подойти эта проклятая собака Баскервилей, со своей добычей в зубах, которая двигалась в направлении две тысячи двадцать первого года из года тысяча девятьсот восемьдесят третьего. Вот в этом сомнения быть не могло, эта школьная форма, этот алый пионерский галстук — год восемьдесят третий. Ему же надлежало в обратном направлении, им нужно разминуться. И видит ли его эта чертова собака Баскервилей сейчас, ведь он видит её, он видит за её спиной то время, в которое ему необходимо вернуться. А всего навсего недавно, бог знает сколько времени тому назад, но там ничего не было.
Только как бы там ни было, Петр Васильевич двигался навстречу тому, от чего холодный комок застревал в глотке, не осознавая в какой плоскости он находится, в какой из множества возможных.
Они практически поравнялись. Справа находился столб уличного освещения. Петр Васильевич прислонился к нему спиной. Он четко видел некое обособленное пространство, в котором был бледный туман, в котором появилась собака с девочкой в зубах, которая сверкнула красными глазами, которая не ожидала встретить следователя здесь, но и которая ничего не сделала, не выпустила свою добычу из пасти. Петр Васильевич рванулся в туманную пелену.
Кто-то тряс его за плечо. Следователь очнулся, перед ним стоял дворник, у которого в руках была метла.
— Ты что это, мил человек, иди домой, опохмелиться небось не лишним будет — произнес дворник и улыбнулся, от него пахнуло куревом и водкой.
— Где я, что это — пробормотал Петр Васильевич.
— На лавочке уснул. Такое бывает, что уж здесь такого. Это когда смешаешь водку с вином, то со мной так же бывало — ответил дворник.
— Я не пил водку, не пил и вина. А какой сейчас год?
Дворник лукаво улыбнулся.
— Какой год? А говоришь, что не пил вина и водки. Знаешь, мил человек, у меня есть портвейна малость, я человек добрый, не переживай, а затем домой пойдешь — сказал дворник.
— Хорошо, а год какой? — настаивал на своем Петр Васильевич.
— Восемьдесят третий, лето на дворе. Тебе повезло, зимой бы замёрзнуть мог. В прошлом годе один так и отдал душу, сидя на лавочке, совсем чуть-чуть не дошел до подъезда, и как так, но пути господни неисповедимы — произнес дворник.
— Спасибо тебе, я пойду, спасибо — сказал Петр Васильевич и поднялся с лавочки.
— А портвейн, я ведь не шутил — вдогонку проговорил добрый дворник.
— Спасибо друг, но как-нибудь в другой раз, спасибо — ответил следователь.
Пришлось ускориться. Ощущения были ещё те. Какой-то странный и несвязный туман — было или не было, может со мной что-то случилось, как с мальчиком Андреем, он ведь так же не мог ни в чем определиться. А значит было всё это, и будущее, и убийца, и эта ужасная собака Баскервилей, которая тащила из нашего времени в будущее мертвую школьницу. Боже, какой ужас.
Петр Васильевич потратил минут пять-шесть. Сильной боли в ноге не было, но ноющая была. Значит, что падение в подвале было. Да и родной Жигуленок терпеливо дожидался своего хозяина там, где он его оставил, а именно возле дома 38/3.
Петр Васильевич открыл дверцу авто. Безотказно завелся мотор. Автомобиль тронулся с места. На улице было ранее утро. Через два с половиной часа Петру Васильевичу необходимо было быть на службе.