Королева находит Жана среди других людей на носу корабля. Моряки бросают уже пятый якорь в надежде остановить корабль, прежде чем он наскочит на огромную скалу, маячащую впереди, как морское чудовище. Маргарита крестится, но не может молить о прощении за грехи, потому что Жан явно не раскаялся, а она лучше проведет вечность в чистилище с ним, чем день в раю без него.
Жуанвиль не заметил ее. Он смотрит на палубу и кричит сквозь ветер. Она разбирает слово «королева», потом «безопасность». Маргарита подходит ближе и видит лежащего ничком на палубе Людовика, его руки вытянуты вперед, он в одном халате. Король тоже кричит, но не Жуанвилю:
–
Жизель дергает ее одной рукой за рукав, а другой крепко вцепляется в плащ:
– Разбудить детей, моя госпожа?
«Счастливые дети», – пронзает Маргариту мысль. Они могут проспать что угодно. В любой момент корабль может налететь на скалу и разбиться, как яйцо об миску, но дети ничего не знают об ужасе, который она испытывает в этот час.
– Нет, – говорит она Жизели, – пусть спят и безмятежно попадут к Господу.
Она ощущает дрожь, как будто судно трепещет от страха, и пробирается вперед, чтобы схватить Жуанвиля за руку. Он оборачивается со скорбным взглядом.
–
Она больше не увидит Прованс, и мать, и сестер. Но, Бог даст, очень скоро увидит отца. Когда корабль упадет вниз и ударится о скалу, то мгновенно убьет самых удачливых, а остальным придется утонуть в море.
– Иди внутрь! – Жуанвиль тянет ее в свою каюту и закрывает дверь как раз в тот момент, когда гребень волны накрывает корабль, чуть не смыв Людовика, которого спасло лишь мужество одного из моряков, оставшегося на палубе и удержавшего короля. Сметающая все волна уносит беднягу за борт, он не успевает издать ни звука – даже Людовик слышит только вопли своей молитвы. И тут с кораблем происходит нечто неожиданное: он еще сильней раскачивается и содрогается, но не взлетает вверх. Якорь крепко держит его. После последней вспышки гнев стихии улегся.
Но Маргарита не замечает этого. Как только дверь закрылась, она и Жуанвиль соединились и продолжали пить друг друга, пока Людовика смывало в море, пока вода наполняла легкие спасшего его моряка, пока шторм, бросив корабль, прокатывался по Кипру, отламывая ветви деревьев, разрывая дома. Когда все опомнились, то увидели, что море невинно, словно котенок языком, лижет борта разбитого корабля, чайка пронзает воздух своим криком, а Людовик по-прежнему лежит, благодаря Господа за избавление его от зла. Но к тому времени, когда «зло» послало его ковылять к двери Жуанвиля, любовники уже закончили свое дело.
Жан открывает Людовику дверь, и Маргарита помогает ему войти.
– Что ты тут делаешь? – выдыхает король.
Она нежно, как маленького ребенка, вытирает его полотенцем.
– Сегодня мессир Жуанвиль спас мне жизнь, пустив сюда спрятаться от шторма.
– Нет, моя королева, не Жуанвиль, – говорит король, разевая рот, как выброшенная волнами рыба. – Это я спас вас обоих – и весь корабль – своими молитвами.
Маргарита целует его в лоб и помогает удержаться на ногах.
– Жуанвиль, – говорит король, – пойдем.
– Куда мы пойдем, мой господин? – спрашивает Маргарита. – Вы, мессир Жан и я?
Людовик сердито смотрит на нее:
– Уложить меня в постель.
Ее смех легок, словно ей снова тринадцать лет:
– Для этой опасной и ответственной задачи вам нужна ваша королева. И больше никто. – Она помогает королю добраться до двери, берет под руку и, бросив взгляд на Жуанвиля, ведет в королевскую каюту.
– Людовик, – говорит она, – давай высадимся в Марселе. – Можем погостить у моей сестры и твоего брата в Эксе. Думаю, сообща, ты и я, сможем забрать Прованс себе. То есть для Франции.
– Сообща?
– Да. Как король и королева. Представь, Людовик, что мы сможем совершить. Вместе.
– Я как раз об этом и думаю, – говорит он, затягивая ее в свою каюту и раздевая.
Когда она садится на своего скакуна, упрек Генриха все еще звенит у нее в ушах. Высокомерие, видите ли! Она просто пользуется своими правами. Это он высокомерен: бежит в суд с каждой размолвкой, а потом бесится, когда выигрывает она.
На этой неделе судьи дважды вынесли решение в ее пользу. Сначала они оправдали ее клерка, Роберта дель Го, когда Генрих обвинил его в мошенничестве – попытался свалить на другого свое бездумное транжирство. А сегодня суд согласился с Робертом Гроссетестом, епископом Линкольнского собора, что Элеонора может назначать содержание своему священнику от ее церкви во Флэмстеде без утверждения королем.
– Высокомерие, – пробормотал Генрих во время чтения вердикта, и его отвисшее веко задергалось в нерв-ном тике.
Не обращая на него внимания, Элеонора подошла к епископу и поблагодарила за его доводы:
