И как по сигналу начинает звучать музыка. Санча допивает пиво, Оттокар предлагает руку. Рядом с ним она чувствует себя миниатюрной – такой он большой и высокий. Он ведет ее в круг танцующих. Она следует за ним, смеясь, так как не знает этих па, а музыка быстрая. Она кружится с ним быстрее и быстрее, до головокружения, закрыв глаза. Ей следовало бы догадаться, что немецкие танцы будут дерзкими и грубыми – а музыка шумной и нестройной, как все здесь, в ее новом королевстве. Помедленнее, хочется ей сказать, но он не слышит, а рядом все кружатся, смеются, и кричат, и смотрят на нее, счастливые поделиться своей музыкой и своей жизнью с ней, своей новой королевой.
Потом Оттокар отпускает ее и присоединяется к образовавшемуся вокруг них кругу. Она тоже, как и он, отступает назад, глядя по сторонам в поисках протянутых рук, но чью руку должна она взять? Покраснев, поскольку все смотрят на нее и ждут, что она присоединится к танцу, она неуверенно шагает к Оттокару, чья ладонь касается ее груди, отчего она удивленно вскрикивает и отшатывается. Когда она падает на пол, зал кружится, и люди смотрят сверху на нее, а она разевает рот прямо в сердитое лицо Ричарда, на голове у которого корона, а на руке повисла хохочущая молодка с румяными щеками и блеклыми, как немецкое солнце, волосами.
Она старается не смотреть, как дядя Томас ковыряет в деревянной тарелке некогда певчих птиц, которые, правда, костлявы, но для голодной королевы выглядят весьма аппетитно.
– Я конченый человек, Элеонора, – говорит он, разминая холодную картошку в загустевшем коричневом соусе. – Мои тюремщики жестоко пытали меня. Сколько в людях зверства! И у меня осталось мало желания править ими.
– Как и аппетита.
Она думает, что слуги сделают с этими объедками. Раньше отдали бы на псарню, но нынче собакам так не везет. В последнее время им достаются только кости, а тарелки хозяев слуги вылизывают сами.
– Я не пробовала мяса две недели.
Она слышит в своем голосе упрек, но ничего не может поделать.
– К голоду привыкаешь. – Он передает ей тарелку, и она набрасывается на объедки, как бедная несчастная псина. – Этот голод оказался тяжел для тебя, – говорит дядя, когда она заканчивает.
Элеонора смущенно смеется, смакуя последнюю каплю соуса на тарелке.
– По крайней мере, я наконец сбросила вес, что набрала с Катериной.
Три года в этом мире, а теперь от дочери не осталось ни следа.
– Когда она умерла, бедняжка? Шесть месяцев назад? А ты все носишь траур?
– Она была радостью нашей жизни. – Элеонора берет у него носовой платок и вытирает слезы. – Ты бы полюбил ее. Все ее любили.
– Слуги, которые поселили меня в этих покоях, замечали, что дворец после ее смерти стал безрадостным. Они говорили это с неодобрением.
– Я должна беспокоиться о мнении слуг? Ты что, дядя?
– Мнение подданных важно.
– Когда они побудут в моей шкуре, я с радостью выслушаю их мнение.
– Лишь немногие имеют привилегию побыть в этой шкуре. А мнения остальных не важны?
– Что они знают об управлении государством? – Она встает и отодвигает стул. – Меня осаждают критики, и все они невежды.
Симон де Монфор свою личную неприязнь к ней и Генриху превратил в публичную вендетту. Он критикует их «излишества» на каждом собрании баронов и сетует на привилегии для «иностранцев» – не только Лузиньянов, но и из Савойского дома. Неважно, что ее дяди бессчетное число раз приносили выгоду Англии. Дядя Питер собрал средства на подавление восстаний в Гаскони и устроил женитьбу Эдуарда на Элеаноре Кастильской. А теперь дядя Томас, спасенный из заточения, сможет наконец заплатить деньги, чтобы посадить Эдмунда на сицилийский трон. Если Ричард станет следующим римским императором Священной Римской империи, Англия будет самым влиятельным королевством в мире – гораздо могущественнее Франции. И все благодаря ее «чужакам»-дядям.
Однако Симон печется только о своих землях, своих замках и наследстве для своих сыновей. Он поклялся, что не даст Генриху ни дня покоя, пока тот не выполнит его требований о деньгах и землях. Неважно, что не он один их требует.
– Теперь он жалуется, что Генрих отдал папе налоги, которые копились для похода в Утремер, – говорит она. – Мы думали, это превосходная идея. Таким образом, не понадобятся налоги с баронов на сицилийскую кампанию.
– Но бароны не оценили это?
– Бог знает, о чем они думают, – говорит влетевший в комнату Генрих со своим обычным окружением – Уилья-мом де Валенсом, дядей Питером, Джоном Монселлом и Эдуардом, у которого снова воспаленные глаза. – Но с сегодняшнего дня мы знаем, что думает Симон.
Элеонора встает, чтобы обнять сына, которого не видела несколько недель. Он был в Уэльсе, показывал невесте свои замки.
– Симон думает, что мир вращается вокруг него, – говорит Элеонора и шепчет сыну: – Ты высыпаешься, Эдуард?
