– Ох! – слабо вскрикивает она, когда другой камень пролетает мимо головы.
Эбуло, раскрыв рот, будто собираясь крикнуть, бросается к ней и падает, сраженный. Протестующие отвернулись от замка и обратились к реке, выкрикивая оскорбления и бросая камни, палки и грязь. Капитан командует отойти от берега, и лодка выходит на середину реки, где оказывается недостижима для камней.
Но они не избегут нападения, когда достигнут Лондонского моста, где уже поджидает толпа. Мальчик лет четырех на руках у отца держит камень размером с обеденную тарелку. Четыре женщины в чепцах проституток потрясают кулаками. Среди них рыжая потаскуха Генриха, она лепит комок из грязи и щурит глаза на Элеонору.
– Ведьма! – кричит она. – Ты околдовала нашего короля Генриха!
– Долой иностранцев! – кричат другие. – Чужаки – вон из Англии! Оставьте Англию англичанам!
Элеонора смотрит, чем бы защититься, хотя бы одеялом или мантией, чтобы накрыть голову. С моста скалит зубы Амо Лестранж. У него в руке булыжник, который может пробить большую дыру в дне лодки, и он расположился как раз над тем местом, где они скоро будут проплывать.
– Прикройте королеву! – кричит кто-то из рыцарей. – Пожалуйста, моя госпожа, если вы изволите лечь на дно, мы вас прикроем, и больше никто вреда вам не причинит.
– Стойте, – говорит она. – Поворачивайте лодку.
– Прошу прощения, моя госпожа? Вы хотите возвратиться в Тауэр?
Она вспоминает предупреждение Генриха, что он не пустит ее обратно, и велит отправить посланника. Сказать Генриху, что она в опасности и вынуждена вернуться.
Эбуло с перевязанной головой настаивает, чтобы послали его. Элеонора упирается. Его узнают и убьют. Но ему известен скрытый проход, говорит он, и можно будет доплыть до берега незамеченным. Через мгновение он бросается в воду, толпа не заметила произведенной им легкой ряби на поверхности и его появления в кустах на берегу.
Элеонора в ожидании сидит в лодке посреди реки и размышляет о злобных лицах. О ненависти в их глазах. О нападениях на нее и яростных криках, об обвинениях в соблазнении короля своими «женскими хитростями», что бы это ни было. Неужели это те самые люди, чье королевство она так старалась увеличить?
Из воды выныривает Эбуло и залезает в лодку. Его повязка побурела от грязной воды и покраснела от крови.
– Король, – задыхается он, – сказал «нет».
– Нет? – хмурится Элеонора.
– Вы не можете вернуться в Тауэр. Он запер вход.
Она сжимает губы, чтобы не закричать от ужаса.
Значит, он обрекает ее на смерть в руках черни. Нет, не может быть. Генрих любит ее. Он вспылил, вот и все.
– Подождем, – говорит она, – и обратимся снова.
Крики стихают. Толпа на мосту расходится. Какой-то человек в коричневом камзоле машет руками в красных рукавах.
– Моя госпожа, можете причалить к берегу, – зовет он. – Я гарантирую вам безопасность.
Она узнает Томаса Фитц-Томаса, нового мэра Лондона, чье избрание они с Генрихом праздновали несколько недель назад.
Рыцари плотно выстроились на берегу, образовав ограду своей броней, за которую горожане не могут проникнуть. Якорь поднят, лодка плывет к берегу. Эбуло снимает королеву с борта и переносит по грязи на травянистый холмик, где, маша руками, стоит розовощекий мэр.
– Примите мои глубочайшие извинения, – говорит он. – Как можно так обращаться с королевой!
Он пригнал ей карету. Элеонора забирается внутрь. Он влезает следом – к ее неудовольствию, потому что она дрожит от страха и не хочет, чтобы кто-то это видел.
– Я бы предложил вам убежище у меня дома, если бы он не был слишком скромен для вас. У меня всего четыре комнаты и пятеро детей.
Элеонора закрывает глаза, скрывая слезы. До чего она дошла – просить приюта в доме горожанина? Снаружи опять поднимаются крики. Что-то ударяет в дверь кареты, слышится вопль. Элеонора сползает с подушки и видит, как Эбуло вонзает меч в чье-то тело. Другого языка эти люди не понимают, думает она.
Вот что означает смерть: она лишает нас чувств. Маргарита не может смотреть на красные глаза матери, ее посиневшие губы, разинутый рот, ее так одрябшую плоть, что лицо, кажется, вот-вот соскользнет вниз. Беатриса Савойская, графиня Прованская, была знаменита своим изяществом и красотой. Она бы не хотела, чтобы ее видели такой, даже дочери.
Но вот она лежит, зажав в зубах последний вздох, и жизнь сочится из нее, слишком слабой, чтобы сесть, но не такой уж бессильной, чтобы не сжать Маргаритину руку, словно из страха упасть. Рядом плачет Беатриса – полная угрызений совести, как представляется Маргарите, за всю ту боль, что они с Карлом причинили маме, – а Элеонора суетится, взбивает подушки, вытирает больной пот со лба, велит заменить увядшие цветы на столике у постели свежими. А Маргарита может лишь держать мамину руку, вдыхать через полуоткрытые губы застоявшийся воздух и смотреть в полные отчаяния глаза с утешающей улыбкой, за которой, она надеется, не видно ее отвращения.
