– Прости нас, мама, – молит Маргарита, когда Филипп, Карл, Сен-Поль и несколько молодых рыцарей опускают мамин гроб в могилу рядом с местом упокоения дяди Гийома. Мама просила перед смертью только мира и согласия, а они не смогли дать ей этого хотя бы на пять минут.
А все Беатриса, прежде всего она виновата. Объявила о намерении Карла принять сицилийскую корону в самый неудачный момент, когда мама умирала – и в присутствии Элеоноры, зная, как ее это выведет из себя. Конечно, Беатриса не может быть счастлива, если не привлекает всеобщего внимания. Только посмотрите на нее – рыдает, будто мамина смерть стала для нее концом света, будто это не она сделала последние мамины годы несчастными, заставив ее покинуть Прованс.
Даже Карлу как будто не по себе, он сжимает кулаки, поддерживая Беатрису – жалея, что нельзя вмазать воющей жене по зубам, как кажется Маргарите. Но нет, он ее не ударит. Она не отклоняет голову, когда он подходит, и ее голос не начинает дрожать, как это бывало у Санчи, когда сердился Ричард. Кроткая послушная жена никогда не была нужна Карлу, потому что он любит борьбу даже больше, чем победу. Возможно, потому он продолжает язвить над Маргаритой даже после того, как выиграл битву за Прованс (или так думает). Возможно, потому он настраивает ее сына против нее, хотя она пока что вложила оружие в ножны.
«Прекрати эту борьбу». Мамино наставление все еще жжет ее уши, хотя Маргарита знает, что ей нечего стыдиться. Она делает то, что до́лжно. После смерти сына Людовика и при вечно больном муже Людовике, очень скоро королем Франции может стать ее сын Филипп – и тогда Маргарита останется без собственного дома и приличного дохода.
Людовик в своем завещании не оставил ей почти ничего.
– Что из мирских богатств тебе понадобится в монастыре? – сказал он.
А не понадобится ей как раз монастырь. Жизнь там – для него, а не для нее. Но она не может сказать этого Людовику, он не поймет. Он не может представить, что для кого-то не желанна жизнь, всецело посвященная Богу. Маргарита же предпочитает славить Его в мире, который Он так славно создал. После смерти Людовика ее существование станет унылым, если она не сумеет вытребовать свою часть Прованса, что решительно намеревается сделать.
– Пожалуй, я была согласна с мамой там, у ее постели, – говорит Элеонора в карете по пути в Париж – редкий и восхитительный случай, только они вдвоем, в полном уединении. – Я видела, как ты сжала зубы, когда она убеждала тебя не бороться за Прованс. Я поду-мала, что мы сестры. Мы должны держаться вместе, а не врозь. Женщины вообще должны держаться вместе.
Маргарита смеется:
– Бланка Кастильская согласилась бы, как ты думаешь?
– Но она сама – прекрасный пример. Насколько лучше было бы Франции – и вам обеим, – если бы она учила тебя, а не боролась с тобой. Ты только теперь вновь обрела силу и уверенность, которыми обладала в тринадцать лет и которые утратила из-за нее.
– А теперь ты хочешь, чтобы я обнималась с Клеопатрой?
Элеонора бросает на нее мрачный взгляд:
– Да, я думала так. Пока не узнала о намерении Карла взять Сицилию себе. Мы с Генрихом планировали съездить в Рим подать петицию новому папе лично. Но мятеж баронов продлился дольше, чем мы думали.
– Папы все умирают и умирают, – говорит Маргарита. – Уже шестой за последние пятнадцать лет. И всякий раз мы оказываемся в подвешенном состоянии.
Каждому новому папе она посылает запрос на свою часть Прованса. Бо́льшую часть жизни после смерти отца она провела в ожидании, когда мужчины решат ее судьбу.
– Папа Климент вряд ли успел даже согреть свое кресло. Однако умудрился отозвать обещание отдать Сицилию Эдмунду и пообещал ее Карлу.
– Карл и Беатриса присутствовали на церемонии его восшествия на трон. Наверное, тогда же и получили ауди-енцию.
Изгнав маму в Париж, затем перебив восставших в Марселе, Карл и Беатриса нашли возможность отправиться в Рим и даже задержаться там. Время – рос-кошь, которую Элеонора и Маргарита не могут себе в последние годы позволить.
– Я чувствую себя, как будто меня поразили в сердце. – Рыдания сжимают Элеоноре горло. Она вытирает слезы кружевным платочком [65] . – Я годы хлопотала, чтобы Сицилия досталась Эдмунду. Обхаживала, уговаривала и увещевала каждого лорда, графа и церковного иерарха в Англии. Мы были так близки к успеху. Так близки. Теперь же мой мальчик после смерти Генриха получит один Ланкастер, а этого не хватит его собственным сыновьям. Будь проклята Беатриса с ее амбициями!
– Одно слово Карла – и она прыгает к нему под ручку, как бы ни были гнусны его преступления. Она не одна из нас, Нора.
– Полагаю, да, – соглашается Элеонора. Выглянув в окно, она видит, как ее мечта о Сицилийском королевстве проплывает мимо. – Марго, а как ты думаешь: он ее бьет?
– Думаю, она его.
Позже кучер будет рассказывать, как сестры почтили память своей матери, а из кареты раздавались такие громкие крики и вопли, что он чуть было не принял это за смех.
