– Эту мантию я получила за оказанные услуги, – говорит женщина и добавляет: – Моя госпожа.
Элеонора достает кошелек и вываливает его содержимое на землю – поток серебра, – затем поворачивается и идет прочь, не обращая внимания на крики толпы.
– Несколько монет? – кричит вслед женщина. – Это все, что ты можешь дать?
Она качает Эдмунда на коленях, обнимая, как куклу, и напевает. Ждет, когда придет Генрих. «Сердцем льва» он когда-то – раньше – называл Элеонору. Эти кричащие рыжие волосы, плохие зубы. Этот валик жира на талии, складки на шее. Крики из толпы: «Лучше английская шлюха, чем Элеонора!» Наверняка проделки английских баронов. Рассерженные тем, что Генрих дарит земли, замки и устраивает выгодные браки своим «иностранным» братцам Лузиньянам, бароны вынесли свою обиду на улицы, разжигая недовольство среди тех, кому нет ни малейшего дела до земель, замков и высокородных дочерей. Элеонора обмахивает лицо рукой и вытирает пот с верхней губы.
«Лучше шлюха, чем Элеонора!»?
Это правда, Генрих?
– В чем дело, мама? – Эдмунд, снова заболевший, заснул было у нее на руках, но теперь хлопает ее ручкой по лицу. – Не плачь, мама. Я скоро поправлюсь.
Она качает его и вспоминает брачную ночь, стихи, которые Генрих шептал, гладя на ее юное тело и покрывая поцелуями:
шепчет она, заканчивая песенку и не обращая внимания на слезы, уже капающие на голову сына. Она вспоминает слова Ричарда в день церковного праздника Санчи – что любовь подобна нежному маслу, а брак похож на уксус. Это неправда, сказала она тогда сестре. Любовь может идти рука об руку с браком. Страсть можно поддерживать сколь угодно долго, если оба, муж и жена, хотят этого. Тогда она была уверена, что способна удержать интерес Генриха. Но ссоры взяли свое. Привычка Генриха сваливать свои ошибки на других тяжело ударила по ней: неудачи Симона в Гаскони и его тяжбу с Генрихом за Элеанорино приданое он считает отчасти ее виной. По ее мнению, Генрих должен выплатить им обещанное, и за это он обвиняет ее в разжигании вражды. Но когда она отказалась давать показания в пользу Монфоров – разве он оценил ее поддержку? Как будто не заметил. Возможно даже, потерял к ней уважение.
И тем не менее она все та же, какой была всегда, – а кое в чем даже сделалась гораздо лучше. Ее фигура стала пышнее, лицо красивее, платья более модными, чем когда она впервые встретилась с ним. Она прекрасная охотница, что когда-то приводило его в восторг. Она продолжает писать ему стихи; раньше ему это нравилось, но теперь он не проявляет к ним никакого интереса. Генрих жалуется, что она слишком вмешивается в его государственные дела, хотя раньше сам приглашал ее для обсуждения каждого решения. Разумеется, так было до того, как в Лондон приехали Лузиньяны.
Рыжеволосая шлюха занимает ее меньше всего. По крайней мере, такая женщина не заменит Генриху королеву – правда, хотелось бы, чтобы он был более разборчив. Однако обсуждать с ним этот вопрос не имеет смысла. Он никогда не сознается и не извинится. Лучше она будет еще усерднее стараться его привлечь, и начнет сегодня же вечером. Зажжет в комнате побольше свечей, примет ванну и надушит тело и волосы, возможно, споет – раньше ему это нравилось. Сегодня ночью она увидит в его глазах огонь и, может быть, снова разожжет в его сердце страсть.
Когда во второй половине дня Генрих входит в детскую, она встает, чтобы поцеловать его, – но он отворачивается.
– Только что прибыл твой дядя Бонифас, – говорит король. – Конечно, с прошением.
Элеонора не понимает, что бы это значило. До того дядя никогда им не жаловался. Она встает, водружает на голову корону и идет вслед за Генрихом в приемный зал. Они занимают свои места, и входит дядя Бонифас, угрюмый и краснолицый, не такой красивый, как обычно. Вместе с ним входит дядя Питер.
– Случился очень печальный инцидент, – говорит Бонифас. – Прямой вызов моему авторитету архиепископа Кентерберийского и серьезное нарушение наших законов.
– В этом вопросе вы имеете достаточно полномочий, – отвечает Генрих, недовольный, что его беспокоят в Виндзоре. – Зачем обращаться ко мне?
– Дело в том, Ваша Милость, – дядя Бонифас бросает предостерегающий взгляд на Элеонору, – что нарушитель – ваш брат Эмер де Лузиньян.
Когда в прошлом месяце Бонифас был в Риме на приеме у папы, Эмер – все еще дожидаясь своего утверждения епископом Винчестерским – назначил в приют Святого Фомы в Саутуарке нового приора.
– Он превысил свои полномочия, и мой представитель Юстас уведомил его об этом, но он не стал слушать. Поэтому Юстас отлучил назначенца вашего брата от церкви и посадил под арест до моего возвращения.
Генрих багровеет:
– Ужасный поступок. Я бы назвал это чрезмерной реакцией.
