Но Маргарита не замечает этого. Как только дверь закрылась, она и Жуанвиль соединились и продолжали пить друг друга, пока Людовика смывало в море, пока вода наполняла легкие спасшего его моряка, пока шторм, бросив корабль, прокатывался по Кипру, отламывая ветви деревьев, разрывая дома. Когда все опомнились, то увидели, что море невинно, словно котенок языком, лижет борта разбитого корабля, чайка пронзает воздух своим криком, а Людовик по-прежнему лежит, благодаря Господа за избавление его от зла. Но к тому времени, когда «зло» послало его ковылять к двери Жуанвиля, любовники уже закончили свое дело.
Жан открывает Людовику дверь, и Маргарита помогает ему войти.
– Что ты тут делаешь? – выдыхает король.
Она нежно, как маленького ребенка, вытирает его полотенцем.
– Сегодня мессир Жуанвиль спас мне жизнь, пустив сюда спрятаться от шторма.
– Нет, моя королева, не Жуанвиль, – говорит король, разевая рот, как выброшенная волнами рыба. – Это я спас вас обоих – и весь корабль – своими молитвами.
Маргарита целует его в лоб и помогает удержаться на ногах.
– Жуанвиль, – говорит король, – пойдем.
– Куда мы пойдем, мой господин? – спрашивает Маргарита. – Вы, мессир Жан и я?
Людовик сердито смотрит на нее:
– Уложить меня в постель.
Ее смех легок, словно ей снова тринадцать лет:
– Для этой опасной и ответственной задачи вам нужна ваша королева. И больше никто. – Она помогает королю добраться до двери, берет под руку и, бросив взгляд на Жуанвиля, ведет в королевскую каюту.
– Людовик, – говорит она, – давай высадимся в Марселе. – Можем погостить у моей сестры и твоего брата в Эксе. Думаю, сообща, ты и я, сможем забрать Прованс себе. То есть для Франции.
– Сообща?
– Да. Как король и королева. Представь, Людовик, что мы сможем совершить. Вместе.
– Я как раз об этом и думаю, – говорит он, затягивая ее в свою каюту и раздевая.
Когда она садится на своего скакуна, упрек Генриха все еще звенит у нее в ушах. Высокомерие, видите ли! Она просто пользуется своими правами. Это он высокомерен: бежит в суд с каждой размолвкой, а потом бесится, когда выигрывает она.
На этой неделе судьи дважды вынесли решение в ее пользу. Сначала они оправдали ее клерка, Роберта дель Го, когда Генрих обвинил его в мошенничестве – попытался свалить на другого свое бездумное транжирство. А сегодня суд согласился с Робертом Гроссетестом, епископом Линкольнского собора, что Элеонора может назначать содержание своему священнику от ее церкви во Флэмстеде без утверждения королем.
– Высокомерие, – пробормотал Генрих во время чтения вердикта, и его отвисшее веко задергалось в нерв-ном тике.
Не обращая на него внимания, Элеонора подошла к епископу и поблагодарила за его доводы:
– Я надеялась только на письменную поддержку, но вы нашли время прийти и дать показания лично.
– Сколько она вам заплатила? – спросил стоявший у нее за спиной Генрих.
Элеоноре хотелось провалиться сквозь пол: Роберт Гроссетест – один из самых уважаемых в мире ученых.
– А что, Генрих, – ответила она, – я даю мои собственные деньги на Божье дело не только Линкольнскому собору, но и приходам по всему королевству. Хочешь посмотреть мои расходные книги? Я пошлю тебе немедленно с моим клерком – надеюсь, ты знаком с Робертом дель Го?
Хорошо, что злобным взглядом нельзя убить.
– Высокомерие, – повторил Генрих. – Никогда не думал, Элеонора, что ты пойдешь против меня.
Оскорбление на грани того, что она может вынести. Пойти против Генриха? Она скорее вырежет себе сердце. Он сам нарывается, доводит ее своими алчными Лузиньянами, которые, если б не она, захапали бы себе все.
Она, похоже, испробовала все, чтобы вернуть мужа. Делала ему подарки: совсем недавно купила роскошную мантию из пурпурно-коричневого бархата с драгоценной пряжкой в виде львиной головы, но ни разу не видела, чтобы он ее надел. Долгие часы просматривала официальные документы, чтобы дать ему совет получше, а также читала его любимые романы – в том числе ужасный «
