Однако Элеонора задумывается: этими новыми требованиями, приложенными к хартии, не предают ли они с дядей Питером корону? Генрих сердится на Питера за то, что тот присоединился к оппозиции, и не разговаривает с ним. Элеонора не посмела сообщить ему о дядиных мотивах – избавить ее от проблем с Лузиньянами. Она тоже изобразила возмущение и держится подальше от дяди Питера – по крайней мере, публично.
Наградой ей стало побагровевшее лицо Уильяма де Валенса. Он вопит:
– Мы – королевские братья. А вы – никто.
– Ты и твои братья – тираны, вы берете все, что хотите, не считаясь ни с кем, – отвечает ему Симон. – До Англии вам нет дела! Вы думаете только о своих интересах.
– А чьи интересы отстаиваешь ты на своих встречах с Лливелином ап Гриффидом?
Элеонора задерживает дыхание. Симон тайно встречается с Лливелином? Этого быть не может – но тогда почему он побледнел?
– Не только у тебя есть информаторы, – раздувает грудь Уильям. – Я знаю о твоих предательских беседах с участием графа Глостера. Сговор с врагом! Будь королем я, ты бы сидел в Тауэре, а твои земли были бы конфискованы.
– Ты уже конфисковал мои земли без всякого законного основания, – рычит Симон. – А у меня есть собственность в Валлийской Марке, как и у Глостера. Почему же нам не говорить с Лливелином?
– Потому что он нападет на наши замки в Уэльсе, – вскакивает Генрих. – Он объявил Англии войну.
– И я не могу представить, какие интересы могут быть у тебя в Марке, – говорит Уильям. – Если ты не имеешь в виду Пембрук, который по праву принадлежит мне и который осажден Лливелином – по твоему наущению.
– Злостная клевета! – кричит Симон. – Если бы я нанял Лливелина для нападения на Пембрук, тебя бы сегодня здесь не было, чтобы обвинять меня.
От криков у Элеоноры звенит в ушах, ей хочется встать и уйти, но она не может пропустить итога споров. Лузиньяны должны убраться.
Питер де Монфор, председательствующий на этом бешеном заседании парламента, стучит молотком. Слово дается лорду Норфолку.
– Ваша Милость, эти меры возникли не сами по себе, а были вызваны возрастающей смутой. Мы беспомощно смотрели, как вы с королевой дарите сладчайшие плоды королевства иностранцам, обходя собственных лордов. Мы увидели, как чужаки наводнили наши земли и забрали все, что должно принадлежать нам, а ваши налоги, взятые с нас, увеличивают их богатство. Теперь вы хотите выжать из нас еще больше для ваших заграничных авантюр, в то время как народ Англии страдает от лишений и страшно голодает. Вы видели истощенные тела, лежащие прямо на улицах, как видел я? А массовые захоронения жертв голода? Цены на зерно так подскочили, что даже я с трудом могу прокормить свою семью и челядь. К черту Сицилию! Пусть Уэльс останется Уэльсом. Нашей помощи ждет народ Англии.
– Будь Сицилия нашей, Англия бы сейчас получала все, в чем нуждается. Сицилию голод не поразил, – парирует Элеонора. – Мы не можем замкнуться на нашем острове и ожидать процветания.
– Вот такой образ мыслей мы и отвергаем, – говорит Симон. – Хватит заморских авантюр. Вы хотите стать великой державой? Взгляните на Францию, где добрый король Людовик искореняет несправедливость в своем королевстве.
– И не спрашивает позволения у своих баронов, – указывает Элеонора. – У него не связаны руки всякими хартиями, лишающими его власти.
– Ваша власть зиждется на доброй воле ваших баронов, – заявляет Норфолк Генриху. – Большинство здесь поддерживает эту хартию, и вы обязаны подписать ее. Пусть презренные и невыносимые чужаки из Пуату и прочих мест скроются с ваших глаз!
– Постановляйте что хотите, но от нас вы не избавитесь, – говорит Уильям. – Я граф Пембрука, а мой брат – архиепископ Вестминстерский, поддержанный папским престолом.
Симон поворачивается к нему:
– Вы так обеспокоены потерей земель и титулов? Я бы на вашем месте, лорд Пембрук, бежал с этого острова вместе с братьями сегодня же. Потому что, если останетесь, то потеряете гораздо больше, чем свою собственность. Вы лишитесь голов.
