В это Рождество состоится великий крестный ход во главе с Маргаритой и Людовиком. Она надела самые пышные одежды, какие только можно представить, – из синего бархата с павлиньими перьями, каждое с изумрудом и сапфиром, пришито к платью нитью из чистого золота. Ее головной убор тоже из дорогого материала, а туфли и корона усеяны драгоценными камнями и сверкают золотом – напоминая парижанам, как она надеется, что их король был некогда молодым, полным жизни юношей и стремился соответствовать своей несравненной кольчуге. Если Маргарита будет блистать, может быть, и короля они увидят прежним, а не призраком, каким стал – угрюмым, испуганным и полным отвращения к себе? Может быть, они не заметят его сгорбленной, словно под тяжелым грузом, спины, его подозрительных, как у хищной птицы, глаз, выискивающих богохульников и еретиков, чтобы наброситься? (Сейчас он знаменит тем, что за богохульство отрезает губы.) Она расчешет ему волосы, если сумеет, сбреет поседевшую бороду и оденет в усыпанный драгоценностями камзол, на ногах у него будут сапоги из мягкой кожи, а увенчает все меховая мантия вместо отрепьев и власяницы. Водрузит ему на голову корону во славу Господа.
– Нравится вам это или нет, но вы все еще король. И должны подобающим образом выглядеть, – говорит она, войдя в его покои и увидев, что он одет, как обычно по утрам в праздничный день. Раньше на Рождество он облачался в ярко-красные наряды с приколотой веткой падуба. Носил перстни, танцевал с ней под омелой и сидел на троне во время сожжения святочного полена под рождественские песни, когда горожане водили хоро-воды.
Но теперь в Людовике не осталось ничего от того, прежнего.
Раньше он вставал, когда она входила в комнату, и целовал ее. Больше так не делает – с Египетского похода. Потому что она спасла ему жизнь?
– Мой господин, ваша доблестная королева пришла к нам на выручку, едва отойдя после тяжелых родов, – сказал Жан, заметив безразличие к ней короля, когда они наконец вернулись из Дамьетты. Он опустился перед ней на колени и поцеловал ее перстень.
– Приношу мою нижайшую благодарность, – пробурчал Людовик и добавил, что человека не нужно благодарить за выполнение его обязанности.
Но будь на ее месте Бланка, он бы целовал ей ноги.
Маргарита решает не обижаться. После Египта Людовик не в себе. Она редко видит его улыбку, разве что в Сен-Шапели, в построенной им захватывающей дух церкви, когда он молится на выставленные там реликвии. В порыве страсти он забывает свою вину в потере святого города, тысяч жизней, Дамьетты и любимого брата. Все другое время жалость к себе прямо-таки сочится из его пор.
– Господь призвал меня на славное дело, а я не справился, – стонет он, и в конце концов Маргарита уже сама готова завопить от его стонов.
Рассудок покинул его? Он словно смакует взгляды и перешептывания, вызванные его самоуничижением. Удивление или насмешки – ему все равно. Главное – привлечь к себе внимание.
– Не ко мне, – говорит он, – а к нашему страдающему Господу.
Прекрасно. Пусть делает что хочет, но он не может умалить ее достижения. Мир с Англией практически заключен, и опустошенная французская казна скоро наполнится. Таковы достижения королевы на сегодня, ее и Элеоноры: подписание наконец договора между двумя великими державами.
– Вы можете выказывать смирение, но в то же время быть ухоженным, мой господин, – говорит она. – Позвольте своим слугам хотя бы привести в порядок вашу прическу и бороду для церемонии. Оживите для такого случая! Мы порадуемся миру с Англией впервые за двести лет. – Он сердито смотрит, пока она не добавляет: – И на празднике к нам присоединится университетский богослов Фома Аквинский.
– Да! – загорается он. – Молодой философ Альберта Великого. Я слышал, он только что написал новый трактат. Надеюсь, прочтет его нам.
И все же, когда Людовик прибывает на церемонию, он выглядит как всегда – нечесаный и в дерюге. Звуки труб вызывают радостные крики у бегущих по обочине дороги горожан, в воздух летят цветы. Люди выкрикивают имя Людовика, но очень редко – королевы. Это поклонение было прерогативой Бланки: Маргарита – не Белая Королева. Иначе Людовик бы сегодня выглядел королем Франции, а не забитым рабом.
Элеонора позади него выглядит потрясающе, хотя ее платье попроще. Ей не нужен блеск, чтобы, как всегда, затмить Маргариту. Седина лишь начинает пробиваться в ее волосах серебряными нитями, вплетенными в темные кудри, дерзко выбивающиеся из-под шляпки – и, родив лишь пятерых детей против Маргаритиных десяти, она, как обычно, стройна в своей красной, усыпанной алмазами тафте, алых шелковых чулках и серебристых туфлях. Вся в красном, она подобна цветку, несмотря на бледность щек, которую Маргарита заметила в последнее время. Интриги Симона де Монфора сказываются на ней и короле Генрихе, который выглядит понурым даже в своем веселом зеленом с золотом наряде.
