Да, он это понимал. Как показало будущее, он понимал гораздо больше, чем я… и все мы, вместе взятые.
Вот так получилось, что последние два дня работ по осмолке крыши производственных мастерских, в десять часов утра команда заключенных, сидя рядком, потягивала «Блэк лейбл» под наблюдением самой строгой охраны, которую когда-либо знавала тюрьма Шоушенк. Пиво было теплое, как моча, но вкуснее я в жизни своей не пил. Мы тянули пивко, припекало солнышко, и даже полуудивленная-полупрезрительпая гримаса на лице Хэдли – как будто перед ним пили из горла не люди, а обезьяны, не могла сломать нам кайф. Это продолжалось двадцать минут, двадцать минут свободы. С таким же успехом мы могли тянуть пивко, просмолив крышу собственного дома.
Только Энди не пил. Я уже говорил вам, что без особого повода он в рот не брал спиртного. Он сидел на корточках в тенечке, свесив руки между колен, и поглядывал на нас с улыбочкой. Поразительно, сколько человек его таким запомнило, если знать реальных свидетелей разговора между Энди Дюфреном и Байроном Хэдли. Насколько я помню, нас было девять или десять, но уже через пять лет набралось бы добрых две сотни «очевидцев».
Так что сами видите, на вопрос, рассказываю я вам историю человека или легенду, которой этот человек оброс, как песчинка жемчужной оболочкой, следует ответить прямо – истина лежит посередине. Одно я точно знаю: Энди Дюфрен был не такой, как я, не такой, как другие заключенные, с которыми мне довелось столкнуться. Он пронес с собой в тюрьму пятьсот долларов в заднем проходе, но этот хитрый лис сумел пронести нечто большее – чувство собственного достоинства или, может быть, ощущение, что он все равно выйдет победителем… а может, он просто остался свободным человеком в этих треклятых серых стенах. Он словно нес в себе какой-то свет, который погас только однажды, и это тоже – часть легенды.
К началу Мировой серии пятидесятого года – если помните, Бобби Томпсон совершил свой знаменитый хоум-ран в конце сезона – все неприятности с «сестричками» у Энди закончились. Стаммас и Хэдли постарались. Если бы Энди Дюфрен представил им или их свите вещественное доказательство – исподнее с пятнышком крови, – все «сестрички» легли бы спать с сильной головной болью. Нет, никто из них лезть на рожон не хотел. Как я уже заметил, в нашем заведении всегда сыщется бойкий юнец, севший за угон машины, или за поджог, или за баловство с малолетними. Короче, после того памятного дня на крыше пути-дорожки Энди и «сестричек» разошлись.
Он начал работать в библиотеке под началом старого волка Брукси Хатлена. Тот получил это место в конце двадцатых, так как имел диплом колледжа. Вообще-то его специальностью было животноводство, но в учебные заведения начальной ступени вроде Шоушенка выпускник колледжа залетает так редко, что только совсем уж ленивый способен не взять то, что само плывет в руки.
Брукси сел еще при президенте Кулидже за убийство жены и дочки после отчаянного проигрыша в покер, и в пятьдесят втором был помилован. Как водится, мудрые власти штата выпустили его на свободу, когда обществу от него не было уже никакого проку. Из главных ворот вышел на негнущихся ногах страдающий артритом шестидесятивосьмилетний старик в польском костюме и французских туфлях, с бумажками о помиловании в одной руке и автобусным билетом на «Грейхаунд» в другой. Из глаз его текли слезы. Его мир давно ограничился тюремными стенами. Все, что лежало за их пределами, наполняло беднягу Брукси таким же священным ужасом, как в пятнадцатом веке Атлантика – суеверных мореходов. В тюрьме старина Брукси был фигурой. Образованный человек, библиотекарь. Обратись же он сейчас в какую-нибудь библиотеку провинциального Киттери, ему не то что места – читательского билета не дали бы. Я слышал, он умер в приюте для бездомных стариков где-то под Фрипортом в пятьдесят третьем, продержавшись на полгода дольше, чем можно было предположить. Власти штата отыгрались на Брукси, ничего не скажешь. Заставили полюбить паскудное заведение, а затем вышвырнули на улицу.
Энди заступил на место Брукси и проработал библиотекарем двадцать три года. Он употребил ту же силу, с какой ранее подчинил себе Байрона Хэдли, чтобы раздобыть все необходимое для библиотеки, и на моих глазах комнатушка, пропахшая скипидаром (до двадцать второго года в ней держали банки с краской и с тех пор по-настоящему даже не проветрили) и уставленная одними дайджестами и выпусками «Нэшнл джеографик», превратилась в лучшую тюремную библиотеку в Новой Англии.
