Он действовал не спеша. На двери появился ящичек «Учет читательских предложений», и Энди терпеливо выбраковывал карточки с остроумными пожеланиями типа ДАВАЙТЕ КНИШКИ ГДЕ ТРАХАЮТ или ПОСОБИЕ ПО ИЗ ВРАЩЕНИЯМ. Он заказывал то, что отвечало более серьезным запросам. Списался с крупнейшими книжными клубами Нью-Йорка, и два из них – «Литературная гильдия» и «Книга месяца» – стали высылать ему все бестселлеры по экземпляру с максимальной скидкой. Он выяснил, что существует информационный голод на такие невинные увлечения, как поделки из мыла, резьба по дереву, фокусы и пасьянс. Он раздобыл соответствующую литературу. И, конечно, Эрла Стэнли Гарднера и Луиса Ламура, самый ходовой товар во всех тюрьмах. Есть две темы, которые никогда не приедаются заключенным: судебные разбирательства и жизнь на воле. А еще – что было, то было – он держал под конторкой коробку с дешевыми изданиями, содержащими «клубничку», выдавал их не каждому и следил за тем, чтобы книги возвращались в целости и сохранности. Впрочем, их быстро зачитывали до дыр.
В пятьдесят четвертом он начал слать запросы в сенат штата в Огасте. Стаммас, ставший к тому времени начальником тюрьмы, всячески подчеркивал, что Энди для него «свой парень». Он вечно околачивался в библиотеке, смолил с ним одну сигаретку и даже, случалось, по-отечески обнимал за плечи или похлопывал по спине. Этим он нас не мог ввести в заблуждение. Энди Дюфрен ни для кого не стал «своим парнем».
Так вот, Стаммас просвещал Энди, что на воле тот, возможно, и был банкиром, но та жизнь осталась в прошлом, и ему пора уже свыкнуться с новой, тюремной. Этой компашке бизнесменов-республиканцев из Огасты пиши не пиши, для них денежки налогоплательщиков, предназначенные для исправительных заведений, имели только три статьи расходов: толще стены, крепче решетки и больше охраны. Что касается сената штата, продолжал просвещать Стаммас, то обитатели Томастена и Шоушенка, Питсфилда и Саут-Портленда для них – человеческие отбросы. На то и срок дается, чтобы они хлебнули лиха, и с божьей помощью они его хлебнут по полной. А что из тюремной пайки хлеба приходится выковыривать долгоносиков, то это, извините, издержки производства.
В ответ Энди вежливо улыбался и спрашивал Стаммаса, что произойдет с бетонной панелью, если миллионы лет, в год по капле, на нее будет шлепаться вода. Стаммас весело смеялся и похлопывал его по спине. «Ты, старичок, столько не протянешь, но если бы у тебя был в запасе миллион лет, ты бы, конечно, с улыбочкой долбил себе в одну точку. Валяй, пиши. Я даже лично отправлю твои письма, если ты не забудешь оплатить почтовые расходы».
Энди не забывал. Как известно, хорошо смеется тот, кто смеется последним, и последним оказался он, Энди, – правда, к тому времени ни Стаммас, ни Хэдли уже не смогли это оценить. Поначалу все запросы на выделение фондов для библиотеки исправно отклонялись, и так до шестидесятого года, когда он получил чек на двести долларов, – сенат, скорее всего, выписал его в надежде, что Энди заткнется и отстанет со своими просьбами. Напрасные надежды. Энди почувствовал, что просунул одну ногу в дверную щель, и удвоил усилия: теперь он посылал два письма в месяц. В шестьдесят втором он получил четыреста долларов, а дальше до конца десятилетия в библиотеку поступало семьсот долларов ежегодно, как часы. К семьдесят первому эта сумма возросла до тысячи. Конечно, не бог весть что по сравнению с тем, что выделяется библиотеке средней руки в небольшом городке, и все же тысячи баксов достаточно, чтобы уставить стеллажи дешевыми изданиями рассказов о Перри Мейсоне и вестернами Джейка Логана. К моменту, когда Энди распрощался с нами, можно было зайти в библиотеку (вместо кладовки, где когда-то хранились банки с краской, она теперь занимала три комнаты) и выбрать книгу на любой вкус. А если бы чего-то не нашлось, Энди почти наверняка достал бы эту вещь на стороне.
Вы, верно, задаете себе вопрос: явилось ли все это результатом услуги, которую Энди оказал Байрону Хэдли в связи со свалившимся на него наследством? И да, и нет. О том, как дальше развивались события, вы и сами могли догадаться.
