– Я был сильно расстроен, – ответил Энди ровно, бесстрастно. Как человек, перечисляющий сделанные покупки, сообщил он о том, что подумывал о самоубийстве, а 8 сентября взял и купил пистолет в Льюистоне.
Защитник попросил его рассказать присяжным о том, что произошло в ночь двойного убийства, в ночь, которую его жена провела с Гленном Квентином. Энди рассказал… лучше бы он этого не делал.
Я знал его почти тридцать лет и должен вам сказать, что такого самообладания я ни в ком – ни до, ни после – не встречал. Его достоинством было то, что он никогда не болтал лишнего. Недостатком – что он все в себе подавлял. Как пишут в романах, оставалось только гадать, что творилось у него в душе. Он был из тех, кто, готовясь покончить с собой, не оставляет предсмертной записки, однако приводит в порядок свои дела. Если бы он, давая показания, разрыдался или хоть раз потерял голос или остановился в замешательстве, даже если б наорал на этого окружного прокурора, рвавшегося в Вашингтон, – вряд ли бы он заработал пожизненное. А если бы заработал, лет через восемь выпустили бы под залог. Но он излагал свою версию точно машина, как бы желая внушить присяжным: вот как все было, хотите верьте, хотите нет. Ему не поверили.
Он сказал, что был пьян в ту ночь, что, начиная примерно с 24 августа, он вообще не просыхал и что когда выпьет, он сам не свой. Никакой состав присяжных это не проглотил бы. Могли ли они поверить, что этот невозмутимый, прекрасно владеющий собой молодой человек в двубортном пиджаке с иголочки, в жилетке и твидовых брюках мог всерьез напиться из-за глупой интрижки жены с заштатным тренером по гольфу? Я ему поверил, потому что, в отличие от шестерки мужчин и шестерки женщин, которые его судили, я видел Энди в «деле».
В тюрьме Энди Дюфрен позволял себе выпить четыре раза в год. Он подходил ко мне во дворе – за неделю до своего дня рождения, а также недели за две до Рождества – и заказывал бутылку «Джек Дэниэлс». Платил он, как все заключенные, добавляя к жалким грошам, заработанным в тюрьме, кое-что из сбережений. До шестьдесят пятого нам платили десять центов в час, в шестьдесят пятом плату повысили до четвертака. Мои комиссионные за спиртное были и остаются десять процентов; добавьте к ним стоимость бутылки хорошего виски и прикиньте, сколько часов нужно было Энди Дюфрену потеть в тюремной прачечной, чтобы выпить четыре раза в год.
Двадцатого сентября, в день своего рождения, он опрокидывал стопку с утра и еще одну после отбоя. На следующий день он возвращал мне остаток, с тем чтобы я пустил бутылку по кругу. Вторую бутылку он открывал тоже дважды, на Рождество и в сочельник. После чего я опять-таки пускал ее по рукам. Четыре стопки в год – и это все, что позволял себе человек, который когда-то пил по-черному. Железная воля.
Ночь с десятого на одиннадцатое, по его признанию, он был настолько пьян, что в памяти у него сохранились лишь отдельные обрывки. Прежде чем начать разбираться с Линдой, он здорово набрался еще днем, дабы, как он выразился, хватило отваги на двоих.
Когда его жена уехала к Квентину, он вдруг вспомнил о своем решении разоблачить их. По дороге в бунгало он притормозил возле загородного клуба и на скорую руку пропустил еще пару стаканчиков. Своих слов бармену, что «об остальном тот узнает завтра из газет», он не помнил – вообще не помнил, чтобы он вступал с ним в разговор. Да, он зашел в «Мелочи жизни» и купил там пиво, но кухонные полотенца?..
– Что бы я делал с кухонными полотенцами? – спросил он в суде, и, согласно одной газете, три заседательницы поежились.
Позже, гораздо позже он поделился со мной своими соображениями по поводу этих полотенец, о которых заговорил бармен, и мне кажется, есть смысл привести здесь его рассуждения.
– Вот тебе картина, – сказал он мне однажды в тюремном дворе. – Они ищут свидетелей и наталкиваются на бармена, который продал мне пиво в ту ночь. Прошло уже трое суток. В газетах появились разные подробности. Представляю себе, как на этого парня наваливается целая команда: пять или шесть полицейских плюс спец от генерального прокурора плюс помощник окружного прокурора. Память, Ред, вещь субъективная. Они могли спросить: не купил ли он случайно четыре-пять кухонных полотенец? – а дальше одно цепляется за другое. Когда на тебя нажимают сразу с нескольких сторон, не так-то просто устоять.
Я согласился.
– Или даже так, – продолжал Энди в своей рассудительной манере. – Я допускаю, что он себя уговорил. Вспышки блицев. Репортеры. Его фотография в газетах… И гвоздь программы: его показания в суде. Я не хочу сказать, что он умышленно исказил факты или дал заведомо ложные показания. Я допускаю, что он не моргнув глазом выдержал бы тест на детекторе лжи или поклялся бы именем матери, что я купил эти полотенца. И все же… память, черт побери, такая субъективная вещь…
