Нельзя сказать, чтобы Кё недолюбливал смартфоны (это было бы довольно странно для девятнадцатилетнего парня), но именно сейчас он избегал пользоваться смартфоном, потому что ему было все неприятнее видеть, как его друзья, бывшие одноклассники, без конца постят фотографии о своей новой студенческой жизни, в то время как сам он застрял в подвешенном состоянии непоступившего.
Мысли юноши вернулись к последним разговорам с матерью. Их и без того нечастое, отрывочное общение теперь омрачалось ее тревогой насчет его будущего. Тот факт, что Кё провалил поступление на медицинский, в ее сознании каким-то образом ассоциировался с тем, что он катится к неминуемой гибели.
Кё не любил разочаровывать мать. С самого начала они как будто держались вдвоем против всего мира. И те немногие радости, что случались в ее жизни, происходили главным образом от его успехов, не бог весть каких заметных. При воспоминании, какое лицо было у мамы в тот вечер, когда стали известны результаты экзаменов, Кё снова переполнило чувство вины. Ведь именно он доставил матери такое огорчение!
Его постыдный провал.
Он постарался поглубже похоронить эти мысли в сознании. Необходимо было вообще от них избавиться.
Чтобы скоротать время, Кё принялся рассматривать сидящих вокруг людей. Он внимательно изучал взглядом каждого пассажира, пытаясь определить, откуда этот человек и куда направляется, каков его род занятий. Выискивал в людях наиболее броские черты – то, что делало их непохожими на других. Он сидел с раскрытым альбомом и от нечего делать просто зарисовывал туда все, что видел. Поскольку его попутчики почти поголовно уткнулись в свои телефоны, было достаточно легко рисовать на них карикатуры: вот их глазные яблоки буквально засасываются экранами, и на смартфонах разеваются огромные рты, жадно поглощающие физиономии владельцев.
Поглядев некоторое время в окно, Кё отметил для себя, а потом и зарисовал, как металлически-серые высотки Токио сменяются рисовыми полями, как пейзаж постепенно становится гористым. И когда он сидел тихонько, рисуя карандашом мужчину с огромным, как баклажан, носом, за окном внезапно поплыли величественные очертания горы Фудзи. Кё мигом снял наушники, и его слух тут же заполнили восхищенные ахи и вздохи, поскольку все, кто находился в поезде, повернули туда головы, указывая на прекрасный вид вдали. Небо в этот день было ясным, и видимость была идеальной. Гора смотрелась великолепно – с мягкими белыми облачками, словно целующими ее в макушку.
Кё спешно принялся зарисовывать силуэт горы, пока она не скрылась из виду. Затем проработал кое-какие детали по памяти, подрисовал снежную шапку и окружающие облака. Далее принялся изображать небольшую лягушку – это был персонаж, выдуманный им самим, – медленно взбирающуюся на эту гору. В его альбоме было уже полно рисунков с этой самой лягушкой, и знакомые нередко спрашивали Кё, почему у него везде пририсован этот персонаж, на что юноша лишь небрежно отмахивался: потому, мол, что нравится.
Однако это была не вся правда. Дело в том, что вместе со стареньким Walkman от отца ему достались еще несколько вещиц. Среди них была вырезанная из дерева игрушечная лягушка. И в данный момент этот Лягух ехал в рюкзаке у Кё. Мать сообщила мальчику только одно: что отец сам вырезал эту игрушку из куска японского клена. Но для Кё эта поделка представляла собой гораздо большее: связь с отцом, которого он никогда не знал. Кё всегда клал деревянную лягушку перед сном в изголовье. И делал так сколько себя помнил. С самого раннего детства у Кё была только мать, которая растила его и воспитывала, стойко вынося все трудности матери-одиночки и старательно держась за свое место врача.
Когда Кё был помладше и ему приходилось одному развлекать себя дома, он сажал лягушку на стол в своей комнате и играл с ней – ставил ее в различные ситуации, воображая, будто бы это его отец, который способен общаться с ним из загробной жизни. Иногда его Лягух выступал в роли сыщика, который, надев шляпу с плащом, расследует убийства. Бывало, Лягух становился пожарным и заливал горящие здания водой из старого пруда. Бывал он и ронином – оставшимся без господина самураем – и скитался по долам и весям, помогая слабым и обездоленным. А еще порой просто играл роль отца, дающего какой-либо совет или говорившего слова утешения, когда мальчик слышал, как мать плачет ночью в соседней комнате. Лягух мог быть кем угодно – тем, кем хотел бы видеть своего отца Кё. Он мог меняться, становиться совершенно не как все. Совсем не то, что отцы его друзей, которые всегда были одинаковыми. Его Лягух был героем, сражающимся со всем, что бросит против него коварный мир.
