Тем временем отец поднял ножи, пальцем попробовал лезвия. Один он закрыл и спрятал в карман, а с другим в руке приблизился к велосипедистам.
– Вот этот велосипед совсем никудышный, – сказал он со вздохом и перерезал ножом шины на дамском велосипеде хозяина магазина. – Да поможет вам бог, – добавил он вежливо на прощание, когда они оба с сыном устраивались на сиденьях.
– Плохо они воспитаны, – заявил Томаш, потому что ни один из лежавших не поднял головы.
На велосипеде, даже если дорога песчаная, а тропинка узкая и извилистая, ехать намного быстрее, чем идти пешком. Впрочем, дорога вскоре слегка изогнулась и вывела на шоссе. Старый поправил шляпу, склонился над рулем и сильнее нажал на педали. Томаш следовал за ним сзади на расстоянии колеса. Они обгоняли конные повозки, а однажды, едучи под уклон, даже обогнали грузовик. Так доехали они до таблички с Надписью: «Гданьск, 172». Из-под надписи едва заметно проглядывали замазанные свежей краской буквы: «Данциг».
За табличкой был пригорок, и с него они вновь увидели Вислу и город, лежащий у самой реки. Шоссе вело вдоль реки, влево не было ни одного поворота, поэтому хочешь не хочешь пришлось им ехать по городу.
Весь берег в этом месте был каменный, а улица выложена квадратными плитами. Через каждые два метра торчали железные пни, и к двум из них толстыми канатами была пришвартована баржа. На баржу вели мостки для входящих на палубу и сходящих с нее. Невысокий, коренастый капрал в промасленном тиковом комбинезоне руководил погрузкой мешков с мукой. Черешняки остановились и прислушались, как он грозно покрикивает на рабочих и помогающих им солдат.
– Подержи, Томек, – приказал отец, слезая с седла, и подошел ближе.
– Пан капрал… – обратился он, но тот даже не оглянулся, наверно, не слышал, что к нему обращаются.
– Пан сержант… – громче сказал Черешняк, подождал минуту и крикнул: – Пан поручник!
– Звания, гражданин, не различаете? – Капрал повернулся. – Я не поручник.
– Но наверняка будете. С такой внешностью.
– Что надо, отец?
– Возьмите с собой, пан капрал.
– Не могу, транспорт военный.
– Так ведь не оружие, а только мука.
– Откуда вы знаете?
– Вижу.
– Это еще ничего не доказывает. А может, в муке гранаты?
– А может, я сына везу в Гданьск, в армию?
– Для этого есть военкоматы. – Капрал шмыгнул веснушчатым носом и исподлобья взглянул на собеседника.
– А я хочу в свою танковую бригаду.
– А почему эта наша бригада должна быть ваша?
– Потому что я под Студзянками провел на помощь батальону Баранова танк под номером «102».
– «Рыжий»!
– Не было там рыжего. Поручник, который командовал, был черный, а другой, у радио, – светлый как лен…
– Этот светлый теперь командует… Быстрее вы с этими мешками! – поторопил он грузивших и добавил: – Теперь я в этом экипаже. Капрал Вихура.
– Черешняк. – Старый приподнял шляпу.
– Ну что ж! Если в нашу бригаду, то садитесь. Где сын?
– Томек! Ну иди же сюда.
– Подождите, – капрал задержал подошедшего, пощупал мускулы. – Может, он нам поможет?
– Это можно. Помоги им, Томаш. – Черешняк взял велосипеды, ловко провел их по мосткам и уложил на палубе около штурвальной будки.
Томаш широким шагом направился к открытым дверям склада. Ему взвалили на спину мешок, а он взял еще и второй под мышку и направился по мосткам на баржу.
На этой груженной мешками с мукой барже, которую тащил маленький, но густо дымящий и черный как смоль буксир, плыли они вечер, всю ночь и еще половину следующего дня. И плыли бы, может, до самого Гданьска, если бы Томаш не перестарался сверх меры. А началось с того, что у солдат была гармошка, они совали ее друг другу в руки, пробовали играть, но ничего не получалось.
– Дайте-ка сюда, – сказал Вихура. – Я спрошу гостей. Крестьяне любят играть…
Он взял инструмент и направился вдоль борта на корму баржи, где у штурвальной будки сидели на своих куртках Черешняки.
– Умеете играть, отец?
– Сын умеет.
Томаш молча взял гармонь, сделал несколько переборов, и лицо у него сразу просветлело. Он подмигнул капралу и после лихого вступления запел:
Сундучок стоит готовый, Сундучок уж на столе.
Принеси мне, моя люба, Ты его на поезд мне.
Капрал усмехнулся, оперся о пестро выкрашенную будку и начал в ритм постукивать по жестяной крышке.
Буксир предупреждающе прорычал сиреной, но Томаш продолжал играть:
Будут обо мне девчата плакать, Что я с ними…
Со стороны буксира раздалась резкая автоматная очередь, за ней вторая и третья.
– В чем дело? – закричал Вихура тем, кто находился на носу, вытаскивая из кобуры пистолет.
– Мина! Мина по курсу! – закричали в ответ солдаты.
Буксир резко повернул, потащил баржу наискось вправо, но было уже слишком поздно, и левый борт все ближе и ближе подплывал к торчащему из воды полукругу мины.
– О черт! – выругался Вихура, схватил шест и, широко расставив ноги, стал у борта.
Черешняк крестился и шептал одними губами молитву. Томаш спрятал за себя гармонь, как будто хотел прикрыть ее собственным телом. Мина продолжала приближаться, толстые рога взрывателей грозно торчали в сторону. Вихура мягко дотронулся шестом до металлического корпуса, нажал.
