– Мосинский, образца тридцать первого года, – объяснил тот, не разобрав, о чем говорит ротмистр.
– Радомский маузер не стучал.
– А этому песок не страшен. Хоть целую горсть всыплю в него, вытряхну, и он будет стрелять. – Калита говорил, поясняя свои слова жестами.
Ротмистр встал со скамьи, взял своего бывшего подчиненного за локоть и направился к открытому, но завешенному одеялом окну. Присаживаясь на подоконник, спросил:
– Разные вещи говорили в нашем концлагере, а потом такое же слышал от людей… Скажите мне, Калита, правда, что в Польше в городах русские военные гарнизоны…
– До тех пор пока война не кончится, должны там находиться.
– …Что в лесах партизаны.
– Пан ротмистр, – до сих пор сердечно и доброжелательно настроенный улан выпрямился, и голос его зазвучал тверже, – партизаны были в лесах, когда немцы народ угнетали…
Часовой у ворот, который прохаживался взад-вперед, внезапно остановился, вскинул винтовку и крикнул:
– Стой! Кто идет?
– Свои! – ответил девичий голос со стороны шоссе. – Сержанта Коса можно видеть?
– Ой, да это же Маруся!
Лидка, хлопнув дверьми, выскочила из дома, подбежала к часовому.
– Пусти, пусти ее, дорогой. Это же Огонек!
Прежде чем парень успел ответить, обе девушки уже поцеловались, обрадованные встречей, и шли к дому.
– Когда я только научу их устав выполнять? – сказал Калита, обращаясь к ротмистру, и крикнул: – Эй, там, у ворот! На посту стоишь, сынок?
– Так точно, гражданин вахмистр.
– Без разрешения командира чужих пропускаешь? Улан, напиши маме, черт бы тебя побрал, чтобы она за тебя молилась, потому что я тебе…
– Пан вахмистр, пан вахмистр! – умоляюще крикнула Лидка, постукивая его по плечу через одеяло, висящее на окне, а когда кавалерист вышел из-за него, представила его подруге: – Командир эскадрона уланов… А это нареченная сержанта Коса.
Калита, придерживая левой рукой саблю, щелкнул каблуками и зазвенел шпорами.
– Рад познакомиться. Очень рад.
– У меня до утра увольнение. Хотелось бы Янека увидеть.
– Как вернется с линии постов, – сурово ответил вахмистр. – А пока прошу здесь подождать, никуда не выходить.
Он надел фуражку, взял прислоненный к столу карабин и вышел. У двери он остановился, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте. Не глядя открыл затвор и вставил обойму патронов в магазин. До сегодняшнего дня он был почти уверен, что в этом новом возрожденном Войске Польском именно он, вахмистр Калита, представляет не только довоенные манеры и дисциплинированность, но и взгляды старых кадров. Эти несколько слов, которыми он минуту назад обменялся с ротмистром, дали ему понять, что для тех он совсем перестал быть своим, раз даже ротмистр, его, Калиты, ротмистр, задает такие вопросы…
Он решил обдумать все это днем, когда будет светло, и направился к морю. В узком ходу сообщения сабля была помехой, цеплялась за стенки окопа, укрепленные ивовыми ветками. Из-за поворота часовой выставил ствол автомата, но тут же отошел, узнав идущего.
В прикрытом маскировочной сетью орудийном окопе было немного попросторней, а рядом с командиром расчета – столько места, что можно было удобно сидеть на ящиках.
– Четверть часа назад у самого горизонта сверкнула молния, и больше ничего, – доложил молодой капрал. – К урожаю сверкает.
Калита поднял трубку полевого телефона, сделал полоборота ручкой и спросил:
– Что у вас?
– Молнии сверкают, к нам идут, пан вахмистр, – ответил Густлик, сидевший среди веток низкой раскидистой сосны, согнувшейся от морских ветров. – Ваш конь грома не боится?
Елень с минуту ждал ответа, подул в микрофон и повесил трубку на сучок.
– Злой.
– А зачем про коня ему сказал? – буркнул Янек, развалившийся рядом между разветвленными толстыми ветками.
– Я через час тоже буду злой. Сидеть на этой ветке – не шутка.
– Зато там виднее. – Кос поднял бинокль, осмотрел горизонт. – Наверное, этой ночью ничего не будет.
– Будет, – заверил Густлик. – Тринадцатого день святой Херменегильды. В этот день тетка всегда сначала подавала жирный, хорошо поджаренный крупнек…
– Крупник, – поправил его Янек, не отрывая бинокль от глаз. – Такой же суп, с каким тебе под Студзянками котелок прострелили.
– Нет. – Елень замахал руками, чуть не свалившись с дерева. – Крупнек – это такая кишка, кашей набитая, а к этой каше… – Он замолчал и тихо добавил: – О, черт, уже закипело.
– Где?
– Спрячь ты эти окуляры. И так близко.
Не дальше чем в полутора кабельтовых от берега на воде появился пенистый круг: словно волна разбивалась о подводный риф, над водой торчала мачта, а от нее наискось отходили два серебристых троса. Все это медленно поднималось вверх. Оба были настолько ошарашены, что с минуту смотрели не двигаясь.
– Заметят нас.
– И перебьют, как куропаток. Спрыгнем?
– Прыгай, – решил Янек и сам, опустившись с ветки, стремительно соскользнул по стволу вниз.
Рядом шлепнулся Густлик и лег, вытянувшись на земле. Они смотрели на все выше поднимающуюся из воды подводную лодку. Пена танцевала вокруг орудия на носу, и они слышали беспокойное кипение воды.
– А телефон остался, пусть птички поболтают, – вспомнил Елень.
– Вот же, черт, – огорчился Янек.
