– Это каждый может сделать. И не ваше дело, оставьте собаку.
Черноусов спрятал нож в ножны, встал и внимательно посмотрел на молодого офицера.
– Собака не немецкая, наша. Вот видите…
Шарик приподнялся, неуверенно встал на отяжелевшие лапы и, подняв морду, лизнул разведчика в руку.
– Не трогать, я сказал! Патруль!
Сержант и солдат встали рядом со старшиной с автоматами наизготовку.
– Да что вы? Пугать задумали? – Черноусов усмехнулся и, вложив в рот два пальца, задорно свистнул. Разведчики тут же окружили своего командира. – Ну что? Будете еще пугать? – обратился Черноусов к хорунжему и, повернувшись к своим, спросил: – Узнаете собаку?
– Еще бы! Это Шарик! Наш Шарик!
– Берите его на плащ-палатку. Он ранен и порядком измучен.
Огонек забинтовала овчарке лапу, перебитую пулей, и уложила ее в брезентовые носилки, подвешенные на двух винтовках, а Черноусов, по-уставному отдав честь офицеру, вернулся на дорогу, вполголоса приговаривая:
– Видали, какой начальник? Молодой, да ранний.
– Но почему собака здесь? Что с Янеком и ребятами? – беспокоилась Маруся.
– Поживем – увидим, – неопределенно сказал старшина Черноусов и, чтобы успокоить ее, добавил: – Может быть, они уже под Берлином?..
Разведчики построились без команды.
– Шагом… марш!
Не прошли и трех шагов, как кто-то в первой четверке свистнул и затянул песню, песню о дороге на Берлин.
До Берлина было рукой подать: от пограничного столба, который установил на берегу Одера экипаж «Рыжего», до самых Бранденбургских ворот по прямой всего шестьдесят семь километров. Кажется, недалеко, но все дороги и тропинки перерезаны противотанковыми рвами, бетонными заграждениями и металлическими ежами, минными полями и траншеями, а низины затоплены водами рек.
На рассвете 16 апреля в наступление перешли два советских фронта, а в их составе две польские армии. Еще никто не знал, когда будет прорвана оборона и как скоро закончится война.
Когда ранним утром паром с танком 102 в лавине наступавших войск подошел к западному берегу Одера, были среди фашистов такие, кто верил в перелом в войне, верил в гениальные политические планы фюрера, которому удастся столкнуть между собой союзников, верил в чудо-оружие, уничтожающее одним залпом целые пехотные дивизии противника и сметающее его танки. Они верили и старались бросить все силы на последнюю чашу весов грандиозной битвы.
На небольшом полигоне Кандлиц, укрытом среди лесов северо-восточнее Берлина, два противотанковых орудия вели огонь по танку Т-34. Один за другим снаряды попадали в башню, так сильно изуродованную, что трудно было не только различить номер, но даже распознать, что на ней изображено – орел или звезда.
Минута затишья – и снова грохот выстрелов, скрежет стали, разрываемой снарядом и насквозь прожигаемой палящими лучами взрыва.
На сигнальной мачте башни подняли флаг, означающий прекращение огня, однако одно орудие сделало еще выстрел. Снаряд попал в корпус ниже башни.
От удобного морского бинокля, укрепленного на штативе в наблюдательном бункере, поднял улыбающееся, счастливое лицо уже седеющий мужчина.
– Посмотрите, пожалуйста, господа! – сказал он с гордостью. – Из двенадцати – десять навылет.
– Неплохо. Поздравляю с отличным изобретением! – Тучный бригаденфюрер СС протянул руку, чтобы поблагодарить конструктора. – Сколько снарядов может дать ваш завод?
– В месяц мы можем…
– Я вас спрашиваю, господин инженер, о дневной продукции. Пятьсот или тысячу?
– Около трехсот.
– А если я отдам в ваше распоряжение отдел боеприпасов концлагеря Крейцбург? Вы, кажется, забыли, что сегодня на рассвете на южном и центральном участках берлинского фронта большевики перешли в наступление.
Третий наблюдатель, стройный, белокурый с симпатичным лицом капитан, только что оторвал взгляд от своего бинокля и повернулся к разговаривающим.
– Немецкие войска не отступят от берегов рек. – Щелкнув каблуками, он вытянулся. – Приказ фюрера: «Любой ценой удержаться на Одере!»
– Согласитесь, капитан, что даже несколько сотен снарядов нового образца облегчили бы нашим войскам выполнение приказа фюрера, – вставил конструктор.
– В этом приказе говорится: «Потерять время – значит потерять все»,
– сказал офицер. – Реорганизация предприятия сократит выпуск продукции, поэтому никто из нас не должен поступать необдуманно. Мне бы хотелось, герр бригаденфюрер, посмотреть, как эти снаряды поражают движущиеся цели. Подкалиберные рикошетируют больше, чем обычные. А как поведут себя кумулятивные? Не знаю, может ли эта прожигающая броню струя…
– Я понимаю, – оборвал эсэсовец, – но чрезмерная осторожность похоронила уже многие акции абвера.
– Так же как и поспешность, которая часто не давала возможности другому ведомству…
– Хватит, – оборвал его бригаденфюрер и крикнул: – Шарфюрер Верт! Затребуйте сюда исправный Т-34 из какой-нибудь дивизии. Со всеми потрохами, чтоб ничего не успели растащить, – объяснил он адъютанту, который вырос как из-под земли.
Адъютант выслушал приказ, щелкнул каблуками и, не говоря ни слова, удалился.
– Господа! Прошу к обеду!
