Под крутым откосом мотоциклисты копали могилу погибшему товарищу. Скорбно скрежетали о камни лопаты, горько пахла растертая о щебень полынь.
– Как с маскировкой?
– Закончили.
– Хорошо.
По склону сбежал подхорунжий Лажевский, с темным от пыли лицом, на котором струйки пота оставили светлые бороздки.
– Дорога к лесу свободна, – доложил он. – Можно двигаться.
– Поешьте. Останемся здесь до темноты.
– Потеряем часа три, – прикинул Кос.
– Генерал говорил, что каждая минута на счету, – вставил подхорунжий. – Я бы мог с тремя-четырьмя машинами…
Рука поручника тяжело легла на его плечо, прервав фразу.
– Ты давно на фронте? – спросил Козуб Даниеля.
– С первого сентября.
– А ты?
– Тоже примерно так. От Студзянок. Уже больше девяти месяцев.
– А я с тридцать шестого. Девятый год. – На мгновение, как пауза между двумя предложениями, наступило молчание. – Эти танки и мотоциклы можно потерять в одну минуту, а они нужны мне все в Крейцбурге.
Поручник повернулся и отошел походкой очень усталого и рано постаревшего человека.
Оба молодых командира с минуту стояли сконфуженные – правота была на стороне Испанца, хотя и противоречила их стремлениям. Лучше всего, пожалуй, об этом просто не думать.
– Мудрит, – буркнул Кос и, увидев, что Густлик с Томашем уже расстелили под кустами чистое полотенце, режут хлеб и открывают консервы, пригласил нового товарища: – Садись с нами.
– С удовольствием, – согласился подхорунжий и спросил, подходя к танку: – В штабе говорили, что вы вроде шлюз разрушили?
– Да. А ты к нам через Вислу?
– В сентябре. Из батальона Парасоль. Из Чернякува.
Они подсели к экипажу. Черешняк протянул гостю громадную краюху с куском консервированной колбасы в палец толщиной, которую солдаты окрестили «второй фронт». Саакашвили налил ячменного кофе из двухлитрового танкистского термоса.
– У вас есть связь с генералом? – спросил Даниель, сделав первый глоток.
– Старик не любит пустой болтовни, – ответил Кос.
– Ты давно его знаешь?
– Когда мы с Густликом прибыли в часть на Оку, он был уже командиром.
– А телеграфистку?
– Ее раньше. С ней мы в одном эшелоне ехали из Сибири.
– Хороша…
– Местами… Мне нравится тайга, особенно кедры.
– Я о твоей девушке, о Лидке.
– Почему ты решил, что она моя? – улыбнулся Янек.
Слова Даниеля ему польстили. Пусть и не в точку попали, но были они чем-то приятны, как благодарность в приказе.
– Я же не слепой, – ответил тот, жуя бутерброд. – Видел, как она на тебя смотрит. Влюбленную дивчину я за километр узнаю.
– А ты лучше поменьше поглядывай в ее сторону, – задиристо посоветовал Саакашвили. – Так не так, а Лидка в нашем экипаже на любого может рассчитывать, как на брата.
Лажевский вдруг посерьезнел и, внимательно взглянув на грузина, коротко произнес:
– Хорошо.
Разговор прервался. Чтобы нарушить как-то молчание, Густлик спросил:
– А почему тебя кличут Магнето?
– Прозвище. Завожусь с пол-оборота.
Черешняк поднялся и с куском хлеба в руках направился в сторону пастуха, который так и сидел на прежнем месте, не меняя позы.
– Лихо твои ездят, – похвалил Саакашвили, стремясь сгладить впечатление от своих слишком резких слов. – Не поспеешь за ними.
– Тех, что медленно ездили, пули догнали.
Они внимательно присматривались друг к другу – три часа в совместной операции стоят трех месяцев знакомства.
Вернулся Черешняк; подхорунжий ухмыльнулся:
– То из-за банки консервов ты, как тигр, дерешься, а то не только меня угощаешь, но и фрицу подносишь, – показал он на хлеб с консервами.
– Одно дело, когда хотят силой взять, другое дело – самому дать, – ответил Томаш, кивнув на немца. – На Висле заступом его прибил бы, а здесь – подам хлеба, пусть лопает.
– А может, здесь, на Одре, он и сам твоего не захочет. – Густлик попытался сбить с толку заряжающего.
– Взял же, однако, – серьезно ответил Томаш. – А мы долго задерживаться здесь не станем. Вот посадим Гитлера в клетку – и сразу оглобли назад, на Вислу.
Беседа становилась все ленивее, и под охраной разведчиков Лажевского танкисты позволили себе минут сто с небольшим вздремнуть.
Проснулись они от холода. Силуэты мотоциклов и танков, укрытых ветвями маскировки, различались еще четко, но в углублениях карьера уже сгущался мрак. На фоне склона, рыжевшего в свете заката, темнела звезда над свежей солдатской могилой. Возле переднего танка поручник Козуб собрал командиров и механиков на инструктаж.
– На каждом перекрестке сверять маршрут по карте. Лучше постоять полминуты, чем заблудиться. Ночью с дороги сбиться нетрудно.
Намечали возможные варианты маршрутов, отмечали ориентиры, когда со стороны стада коров к ним приблизился старик пастух, снял шляпу с обтрепанными полями и, опираясь на кнутовище, проговорил, не поднимая головы, но отчетливо и громко:
– Я могу показать дорогу.
С минуту стояла тишина. Никто ему не отвечал. Козуб не спешил воспользоваться этим предложением. Немец почувствовал настороженность и недоверие, однако сделал еще шаг вперед и, подняв выцветшие на солнце глаза, стал объяснять, стараясь подбирать слова попроще:
