От слез не осталось и следа. Щеки ее разрумянились, а маленькие ладошки уперлись в бока. Девушка отвернула ногой угол ковра и, указав на металлическое кольцо, вделанное под ним в пол, приказала удивленному Густлику:
– Открывай. Тяни сильнее!
Елень не без труда поднял плиту, укрепленную на петлях, и, увидев ступени, соскользнул вниз. Повернув колесо, открывающее запоры, он толкнул массивную дверь, ведущую в небольшое убежище, и, подняв над головой сигнальный фонарь, увидел по бокам две кровати.
– Убежище, как для штаба, – доложил он, поднявшись наверх.
– Все для этой ведьмы. На фронт детей и стариков гонят, а при ней караульные как быки…
Не переставая тараторить, девушка подбежала к стене, рывком повернула первого с краю немца и, указывая на открытое убежище, скомандовала:
– Лезь! Лезь, ну!
Одного за другим она всех затолкала внутрь, помогла последнему коленом и захлопнула дверь. Маленькими, но сильными руками завернула колесо, управляющее замками, а затем, схватив стоящий у порога лом, вставила его внутрь, чтобы нельзя было открыть изнутри.
Лажевский, Кос и Вихура встали со своих мест и вместе с Густликом в молчаливом изумлении наблюдали за стремительными действиями девушки. Взбежав по лестнице наверх, она перекрестилась и, поднявшись на носки, поцеловала Янека.
– Дала я себе слово, что расцелую первого польского солдата…
Она снова приподнялась, чмокнула подхорунжего, а заодно и Вихуру, который раскинул ей навстречу объятия.
– Гонораткой меня зовут… Первого польского солдата поцелую, пусть он будет даже…
Она остановилась перед Густликом, поскольку гвардейский рост парня не сулил успеха ее намерениям без помощи со стороны самого атакуемого.
– Пусть он будет даже большевиком… – закончила она.
– Какие же мы большевики?! – изумился Елень и подставил ей щеку.
– С востока пришли, – значит, большевики, – убежденно проговорила Гонората, поцеловала Густлика и сделала несколько шагов в направлении сидевшего на диване Козуба. – Да мне что, – махнула она рукой, – пусть и большевики, все равно поляки.
Она сделала изящный реверанс, присела на диван, одергивая на коленях белый фартучек, и продолжала, понизив голос, словно опасаясь, что кто-нибудь ее подслушает:
– Панове солдаты, есть такой мост, который никто не караулит…
– Где? – Выражение лица поручника смягчилось. – Хороший мост? Крепкий?
– Крепкий, старый. – Она подтолкнула Козуба локтем в бок и засмеялась, словно удачной шутке. – Раньше умели делать… Это такой мост… – Не зная, как объяснить, она махала вытянутой рукой у самого носа командира отряда.
– Разводной, – подсказал Янек.
– Наверно, он вот так поднимается и опускается. Ему уже сто, а может, и двести лет. Из железа сделан.
– Панна Гоноратка нам покажет? – спросил Густлик.
– Покажу… Но чтобы вы потом отвезли меня обратно. В гараже стоит автомобиль генерала, можно его взять.
– Может, и правда взять? – предложил Франек. – Потом презентуем нашему командиру…
– Только к самому мосту не подъехать, там на прошлой неделе вырыли глубокий ров, чтобы русские танки не прошли.
– На мотоцикле можно… – принял решение Козуб.
– Этих парней под полом я покараулю. Как подойдут остальные наши, я их отдам, пусть их на работы в Польшу отправят, – излагала свои планы на будущее Гоноратка, одновременно и глядясь в зеркало, и приглаживая свою светлую челку, начесанную на лоб.
– Какая машина у генерала? «Мерседес»? – допытывался Вихура.
– Большая и черная, – ответила девушка. – С флажком.
– По машинам! – приказал Козуб. – Отставить разговоры!
Он встал и надел шлемофон.
Вместе с ним вышли Кос и Лажевский, а за ними, тяжело вздохнув, направился Вихура.
Елень сбежал по ступенькам в убежище и еще раз проверил, надежно ли держится в колесе лом.
– Панна Гоноратка умеет стрелять?
– Умею. У меня дядя охотник…
– Это оружие оставим здесь. – Елень показал на автоматы. – Вы бы, Гоноратка, оделись потеплее, ночи еще холодные, – продолжал он, поднимая крышку убежища, чтобы установить ее на прежнее место.
– Я, пан Густлик? – рассмеялась она, подходя ближе и прижимая к груди косы. – Да во мне столько жару… – Она расстегнула на шее высокий воротничок.
Елень растерялся, выпустил из рук крышку. Она грохнула, как выстрел. В этот момент во дворе загудели заведенные моторы танков и мотоциклов.
– Господи! – вскрикнула Гонората, хватая Густлика за руку. – Вот бы они уехали, а мы тут остались…
– Было бы неплохо, – набрался смелости Елень и даже прищурил левый глаз, словно прицеливаясь. – Только вот кто тогда дорогу покажет?
– И правда, – согласилась она с сожалением.
Когда они выбежали, Лажевский уже подкатил к самому входу и помог новому проводнику влезть в устланную ватником коляску. Девушка поджала ноги, чтобы занимать меньше места, и потянула Густлика за рукав.
– Он слишком тяжел, – проговорил подхорунжий, – на танке поедет.
