Здесь было другое. В левом, ярко освещенном (мне почему-то вспомнились витрины в квартале Красных фонарей Амстердама, которые я видел только в интернете, и то мельком) эркере сидел молодой офицер. Просто вылитый Ченнинг Татум. Аккуратный пробор густых темных волос, глаза, нос, волевой подбородок, шея быка, плечи. Улыбка, разбивающая сердца пачками. В черном парадном мундире морской пехоты США, ладно облегающем его бицепсы, он выглядел неотразимо. А напротив него сидела Джесс. Я видел ее как бы сбоку, сзади. Офицер держал ее руку. Он улыбался. Белоснежные зубы вспыхивали ярким пятном на фоне его загорелого и обветренного лица. В его мужественных руках женская кисть смотрелась нелепой игрушкой. Но он держал ее бережно. И что-то говорил, слегка наклонившись над столиком. Джесс была увлечена. Я видел это. Я это чувствовал. Даже не видя ее лица, ее мимики, мне была понятна ее полная вовлеченность. Поза, движения, положение ног под столом. И тогда я осознал, что практически ничего так и не знал о ее жизни до меня, о круге ее друзей и знакомых, никогда не был у нее дома. Во многом она продолжала оставаться для меня загадкой. Особенно после ее самопожертвования, когда она в одиночку несколько суток подряд выцарапывала меня с того света, а потом еще пару дней терпеливо ухаживала, пока я приду в себя. Что это было? Врожденный материнский инстинкт? Сострадание Магдалины? И теперь… Нащупав мобильный в кармане, я нашел ее имя. Но не набрал. В тот момент офицер перегнулся через стол и поцеловал ее. Из машины за копной вьющихся волос я не видел, куда пришелся поцелуй. И все же на секунду она повернула голову. Ровно настолько, чтобы ответить ему взаимностью. Машина сзади моргнула фарами. Парковаться здесь было запрещено. Я запустил двигатель. Заглох. Снова включил. И тронулся в ночь, не осознавая, куда еду, и что делать дальше.
