Даже несмотря на то, что вытяжки не везде работали исправно, на тренингах мне редко случалось дожидаться выходных, как манны небесной. Но здесь был случай иной. Наверное, я просто накручивал себя. Бывало и такое. Соберись, говорил я сам себе. Нельзя сплоховать перед поварами. Нельзя дать им почувствовать твою слабинку. Я не обманывал себя. После разговора с Хиршем мысли мои все чаще уносились по направлению к солнечной Флориде, я словно бы присутствовал в двух разных местах одновременно. Часть меня все еще помешивала рагу, в то время как другая беседовала с кем-то в официальной обстановке, показывала бумаги и объясняла цифры. Я пытался смоделировать ход нашей предстоящей беседы, прощупать все мои слабые места. Таких было немало. Но если эти люди согласились на встречу, удовлетворившись минимумом данных, указанных в анкете, значит, у меня могла остаться надежда на их нестандартный подход. Потому что для ортодоксов банковского дела любые мои выкладки – не повод для дискуссии. Мои планы их не интересуют. Им важен статус заявителя (кто он и кто за ним стоит), и самое главное – обеспечение кредита. А здесь я был гол как сокол. И понимал, что если и как только разговор (не дай Бог) соскользнет в это русло, крыть мне будет нечем. Замыслы, перспективы – все это, конечно, прекрасно. Но попробуйте переиграть партнера, если у вас на руках нет козырей. Придется блефовать, идти ва-банк. Блестящие перспективы не пришьешь к кредитному заявлению. Бывают моменты истины. Бывают моменты величайшего просветления. А бывают секунды глубочайшего отчаяния. Там, на кухне в пригороде Алдосты, я вдруг с поразительной ясностью осознал одну правдивую и кристально чистую истину: этот проект мне не по зубам. Чувство, сравнимое с отчаянием, которое испытал человек во времена Великой Депрессии, годами копивший на морской круиз, отказывавший себе во всем, живший в подвале, питавшийся всякой гадостью и лелеявший свой единственный костюм, потому что он позволял ему ходить на работу и получать гроши, которые, тем не менее, приближали его к заветной мечте. И вот однажды он потерял место. И, вернувшись домой, смотрит на рекламную открытку с изображением того самого белого красавца-теплохода. Но теперь все на ней словно издевается на ним. И сам пароход, и пристань, и отретушированный штиль в гавани. Даже крошечные люди на пирсе – и те отвернулись от него. Они успеют на пароход, а он уже нет. Там светло и солнечно, а он навсегда останется в темном подвале. Как будто он и эти люди не просто в разных местах, а в разных измерениях. Он держит эту открытку в руках, и губы его дрожат в кривой улыбке, а потом где-то над ним останавливается спустившийся с верхних этажей лифт. Ничего необычного. Он давно уже привык к этому. Но в тот момент могильный лязг, с которым кабина застывает на нижней опоре, отдается тяжелым эхом в его сердце, и он понимает, что, на самом деле, звук этот был послан издалека, где только что убрали якорь и отдали швартовые, и белый великан вздрогнул, пропуская воду в узкую щель между ним и пристанью, и два лилипутских катера, пыжась изо всех сил, потащили его от берега на длинных канатах к выходу из бухты. И все это совершается без него. И даже провожающие на пирсе за тысячи миль отсюда все равно как-то причастны к этой большой светлой надежде, от которой у него больше не осталось ничего, кроме дурацкой фотографической карточки…
Мудрые люди говорят, что страх и отчаянье – неотъемлемый этап на пути к просветлению. Через это надо пройти. Надо верить. И тогда все получится.
