И дальше: «Чтоб нагрузить себя медом, осе требовалось около минуты и даже меньше. Она могла в течение дня летать не менее 116 раз к меду и столько же раз обратно к гнезду, то есть всего пролетала расстояние от комнаты до гнезда 232 раза в день. За это время она перенесла в гнездо несколько больше 4 граммов меда, из чего ясно, что в один рейс переносилось без малого 4 сотых грамма меда.
Для полноты отчета стоит добавить: кормушка стояла на столе у открытого окна, однако за весь день здесь были еще только три осы, залетевшие сюда случайно, тогда как та, за которой велось наблюдение, исправно посещала кормушку и хорошо освоила маршрут.
И еще стоит отметить: комната, в которой Леббок наблюдал ос, имела два окна, одно против другого, гнездо находилось ближе к закрытому окну, и осе приходилось, вылетая, делать крюк. Она нередко ошибалась, билась о стекло закрытого окна, летая по комнате, попадала иногда в соседнюю. Приходилось специально для нее открывать в таких случаях окно.
Если приучить ос прилетать за медом, а потом перенести плошку на несколько метров в сторону, фуражиры являются поначалу на знакомое нм место. Не найдя здесь кормушки, они принимаются искать ее и постепенно, какая раньше, какая позже вот еще доказательство различия между разными осами в быстроте усвоения уроков, преподаваемых обстоятельствами, — добираются к новому месту. Возвращаются в гнездо фуражиры той же дорогой, какой летели к приманке. Однако дня через дна они начинают спрямлять обратный путь, укорачивают его.
Общественные осы одарены надежной памятью на место кормления, она — проявление той общей топографической памяти, о какой уже не раз говорилось.
Памяти на время, «чувства времени» даже у наиболее высокоразвитых общественных ос нет. Это у медоносных пчел «внутренние часы» дают возможность фуражирам, дрессированным на кормление в определенные часы дня, соблюдать расписание с точностью до минут. Они редко запаздывают к началу (когда корм выставляют на столик) и еще реже прекращают летать до окончания (когда корм убирают со столика). Таких точно показывающих время «внутренних часов» осы лишены. Но память на сигнальные раздражители у них превосходная.
…Жаркий летний полдень. Кафе в тенистом парке. Под тентом веранды столики, сверкающие белизной. Время завтраков уже кончилось, обеденное не началось. Места свободны. Но вот на веранде появились посетители, они занимают столик в углу, и через минуту к ним подходит официантка в высокой накрахмаленной наколке и в белейшем накрахмаленном фартуке. Вскоре она возвращается, ставит вокруг кофейника, из которого струится душ истый пар, чашки, блестящую сахарницу, блюдо со свежими булочками, запотевшую масленку из холодильника, блюдце с ломтиками сливочного джема.
— Как тихо и чисто! говорит один из пришедших.
Через минуту к столику подлетает оса, опускается на край блюда с булочками.
— Вот вам и тихо и чисто, — ежится посетитель.
— Вы думаете, ее запах кофе привлек?
— Нет, кофе нисколько не прельщает осу, она явилась за джемом. Можно в этом убедиться. А главное, можно убедиться и в том, что прилетает она не на запах джема, как обычно думают. Вот я убираю блюдца со сладким на соседний столик, а оса тем не менее остается с нами, продолжает обследовать всю посуду. Конечно, она знакома с этими столиками, приучилась сюда летать, но пустая безлюдная веранда, никем не занятые столики ее не зовут. Стоит кому прийти, достаточно на столиках появиться посуде — она тут как тут. Ищет своего. Однако джем с соседнего безлюдного столика никаких зовущих сигналов ей не подает. Убедились?
Действительно, здесь не душистые призывы, а фигуры посетителей становятся позывными, которые приманивают сборщицу на знакомое место за знакомой сладкой приманкой. Условные рефлексы, казалось начисто исключенные для существ с такой нервной организацией, как у насекомых, на самом деле участвуют в их ориентировке, во всяком случае, в ориентировке, связанной с фуражировочной деятельностью.
Но в лётной ориентировке принимают участие и чувства, нам незнакомые, — вроде «внутреннего компаса».
