— Это не катастрофа, — возразил я сухо. — Мы спасаем русскоязычное население и должны решить проблему быстрее, чем она решит нас. Ты же знаешь: если началась гангрена, остаётся только отсекать.
— Эх… — вздохнул он. — Быстро ты судишь, Кирилл. Тебя, как и многих, опьяняет осознание нашей силы, но когда-то и мы считали себя сильными. Одной силы недостаточно, потому что в природе всегда находится ещё большая сила. Эта освободительная операция — что Ливонская война для Ивана Грозного, бессмысленный, беспощадный перелом истории, последствия которого мы будем расхлёбывать даже больше, чем вот это всё, — огонёк его сигареты описал полукруг, указывая на спящую зону, которая в эти минуты казалась безмятежной.
Мне не хотелось портить вечер политикой. Я понимал, что Ронис никак не мог оправиться от поражения в собственной войне. Он был солдатом проигравшей армии и потому всё видел в мрачном свете.
— Ронис, проблему Северного Казахстана нужно было решать. Мы вернём туда порядок.
— Порядок! — фыркнул он. — Мы всё рвёмся что-нибудь преобразовать: природу, соседнее государство, людей-иноверцев. Но мы даже с самими собой ещё не разобрались. Что мы знаем о себе? Разве у нас кругом порядок? Мы идём туда от бессилия, потому что на нашей собственной земле сплошные катастрофы. Нам проще повернуться к ним спиной и смотреть в прекрасную мечту, чем решать скучные задачи здесь и сейчас. Мы всё время пытаемся начинать с чистого листа, пачкая один лист за другим, хотя иногда лучше начинать с грязного. Очень прочищает мозги!
Он внезапно подскочил и кинулся к порции мяса, которая начала обугливаться. Я воспользовался моментом и вернулся к Кэрол, которая казалась спящей. Когда я сел рядом, она заёрзала и положила голову мне на плечо.
— Спишь? — спросил я.
— Слушаю.
Бабка Настасья рассказывала про кротов в огороде и колючки, которые расцарапали ей лицо. Чему-то усмехался дед Егор. Лицо Тогжана светилось отражениями пламени и торжеством: похоже, он тоже окосел. Я же ощущал лёгкость в каждом суставе, словно мой ржавый организм как следует окунули в масло.
— Кому ты звонил? — услышал я шёпот Кэрол.
— Рыкованову.
— Что он сказал?
— Сказал: беги, Кирюша, беги! Уезжай подальше.
— Давай уедем? — горячий шёпот Кэрол коснулся моего уха, и я стал оплавляться, как кособокая свеча.
— Тебе учиться надо, — проговорил я, цепляясь за остатки здравого смысла.
— Не надо! — с чувством ответила она. — Я всё равно хотела бросить. Я бы сама сбежала. Давай уедем! Поселимся где-нибудь далеко: ты и я.
Я улыбнулся. Всё это было нелепо и поспешно, но я был согласен. Я оценил простоту, с которой начинается новый цикл.
Вдруг я понял, что моя жизнь становится абсолютно нормальной. Перестав стараться, я достигаю всех целей, к которым стремился. В моей жизни нет никакого дефицита, она трещит по швам от изобилия. Сейчас я словно достиг той оси, на которой перестают действовать центробежные силы. Я был в полном равновесии не только с текущим моментом, но и со всей историей человечества, даже с Вселенной. Что бы ни плёл про меня Подгорнов, что бы ни происходило на «Чезаре», в следственном комитете или на фронте, меня это не касалось. Эти люди, все эти рвачи, ещё целятся в мишень моего прошлого, где меня уже нет.
Пора успокоиться. Мы так часто смещали свои цели, так сильно задирали планку, что поезд-экспресс пронёс нас мимо всех остановок, заслуживающих внимания. Но именно сейчас, встав в случайном месте, в поле, в одиночестве, я чувствую конечную точку маршрута и в то же время его начало.
Мотыльки сверкали крыльями возле тусклой лампы, освещавшей вход в беседку.
— Давай уедем, — согласился я и почувствовал на своей колючей щеке хрустящий поцелуй.
И в этот момент мне вдруг всё стало ясно. Я увидел себя как будто со стороны, словно бы я всю жизнь провёл в батискафе с маленьким иллюминатором и впервые увидел и сам батискаф, и круглое окошко, которое считал полем зрения. Мысль моя была неистова, как опьянённый свободой пёс. Она догоняла любую цель и ни в чём не встречала сопротивления.
Я посмотрел на Тогжана, ожидая, что моя мягкотелость отразится в его глазах свирепым огнём, но он тоже утонул в себе. Я практически не узнавал в этом ссутулившемся человеке воина, которого видел весь день. Он походил на киргизских крестьян, которых я как-то встретил по дороге из Чолпон-Ата.
Понятие «враг» — это лишь форма восприятия. У человека есть пробелы, которые нужно заполнять врагами, чтобы они очерчивали границы твоего «Я», являясь их противоположностью — «не-Я». Но всё это лишь игра ума, рождённая эволюцией. Когда ты наполняешься тёплым воздухом удовлетворения, в тебе исчезают пробелы, а вместе с ним и враги.
