В квартире было грязно и не прибрано. Мужчины прошли на кухню. Тут пахло какой-то кислятиной и гнилью. Виктор кивнул гостям на табуретки, подошел к плите, налил из кастрюли половником крепко заваренный холодный чай. Рассказывать он начал еще в коридоре и сейчас продолжал, держа кружку с чаем на отлете.
– …Ублюдок девочку не просто убил. Изнасиловал сперва. Да вы же материалы дела видели наверняка.
– Видели. А других подозреваемых не было? – спросил полковник.
– Не было. Нет, сперва-то мы всех подряд проверяли. Да иначе и быть не могло. Убийство ребенка. Да на сексуальной почве. Все УВД на ушах стояло.
Бывший милиционер жадно отпил из кружки, утер рукавом рот.
– А потом этот упырь нашелся. В нескольких домах от места, где тело обнаружили. Мы местных проверять стали, до него дошли – ахнули. Он, оказывается, сидел по созвучной статье. За изнасилование и убийство.
– За это разве не высшая мера предусмотрена? – тихо спросил сидевший в углу Витвицкий.
– Сто вторая со сто семнадцатой? – Виктор снова отпил из кружки. – Конечно, вышак. Но наш суд, самый гуманный в мире, этого Кравченко в связи с его несовершеннолетием тогда не расстрелял, а посадил.
– В материалах дела сказано, что он освободился досрочно за добросовестный труд, хорошее поведение и в связи с раскаянием в содеянном, – заметил Кесаев. – И после отсидки в нарушениях замечен не был. Работал, жена, ребенок.
– И что? – Косачев помрачнел. – Знаешь, как в народе говорят: сколько волка ни корми, он все одно в лес смотрит.
– И что, сомнений никаких не было?
– Какие сомнения? – Виктор допил чай, поставил кружку в грязную раковину. – А потом – он же сам показания дал.
– И вы уверены, что это он убил? И показания из него не выбивали? – продолжал задавать вопросы следователь.
– Слушай, полковник, ты на что намекаешь? – разозлился Виктор. – В том, что это он убил, советский суд уверен.
– А почему же тогда вы сразу после этого дела уволились? – подал голос из своего угла капитан.
Виктор издал странный гортанный звук, глаза его намокли. Он отвернулся, откашлялся и хрипло, давя слезы, заговорил:
– А потому что больше работать не мог. Ты фотографии девочки видел? А я ее – вот как тебя сейчас… И мне того зрелища на всю оставшуюся жизнь хватило. Он ее, сука, насиловал и ножом бил, но умерла она не от этого. Он ее придушил, когда она закричать попыталась. А у нее весь живот ножом истыкан… И там… ниже… все разорвано было… и спереди и сзади… А ей девять лет всего было!.. Всего девять!!!
Мужчина повернулся, его заплаканное лицо было искажено от ярости. Выкрикнув последние фразы, он вдруг как-то странно обмяк, словно у него кончился завод, сел на свободный табурет, уткнулся лицом в руки.
Кесаев поднялся из-за стола.
– Спасибо, что нашли время для нас, Виктор. Мы пойдем.
Косачев поднял лицо, вытер красные, воспаленные глаза и с болью поглядел на полковника.
– Сука, блядь… А ты говоришь, сомнение… Не может там никаких сомнений быть.
Виктор слукавил. Поначалу сомнения у следственной группы имелись и круг подозреваемых был довольно широк. По описанию женщины, видевшей убийцу и Леночку Закотнову, специально приглашенный художник делал зарисовки. Они сидели в кабинете Косачева, выбирая варианты.
– Так?
– Да, только у него еще очки были, – кивала женщина.
Художник быстро добавлял нужные детали.
– Такие?
– Не, подлиньше, – качала головой свидетельница.
– Так? – после серии движений карандашом спрашивал художник.
Женщина, прищурившись, долго рассматривала портрет, наконец кивнула.
– Да, похоже.
Виктор взял у художника рисунок, в котором по очертаниям очень отдаленно можно было опознать Чикатило.
– Спасибо. Вы свободны. Если что-то еще вспомните, обращайтесь, – Виктор протянул свидетельнице бумажку с телефоном. – Вы нам очень помогли.
Когда женщина и художник ушли, Липягин, молчком сидевший за соседним столом, взял рисунок, повертел в руках.
– Что скажешь? – спросил его следователь.
– «Вот очки, пальто и шляпа. День у папы выходной»[4], – с усмешкой процитировал Липягин Маршака и бросил рисунок на стол. – Никого мы по этому портрету не найдем.
– Почему?
– А ты внимательно посмотри.
Виктор послушно посмотрел на портрет, перевел взгляд на коллегу, так и не сообразив, к чему тот клонит.
– Если на меня очки со шляпой нацепить, я тоже буду на эту картинку похож, – с усмешкой объяснил тот.
– Ничего другого у нас все равно нет. Дам в розыск и по учебным заведениям на всякий случай, – Виктор забрал портрет и направился к вешалке.
В тот же день размноженный портрет предполагаемого убийцы был разослан по всем школам, училищам и техникумам города. Попал он и в школу, где несколько лет назад работал Чикатило.
Секретарша, приняв портрет под роспись от курьера, положила его в папку и вернулась к своему любимому занятию – она читала Дюма, «Графиню де Монсоро».
В приемную вошел директор школы. Женщина быстро убрала книгу, приняла деловитый и озабоченный вид.
– Виктор Михайлович, Наталья Евгеньевна просила передать, что на завтра вызвала к вам Цицину с родителями. Я записала на шестнадцать часов, у вас же там окно.
