— Да, — согласился он, когда в трубке стало тихо. — Результаты пока не обнадеживают, мы работаем… Да, конечно, отсутствие результата — тоже результат… С ростовскими товарищами? Вроде все в порядке. Сотрудничаем…
Трубка снова недовольно загудела.
— Вот как? — помрачнел Кесаев. — Понял. Так точно, вечером буду в Москве. До свидания.
Из динамика послышались короткие надрывные гудки. Следователь медленно опустил трубку на аппарат и мрачно посмотрел на телефон. Он ожидал чего-то подобного, но не думал, что Ковалев зайдет сразу с козырей.
В камере для допросов не предусматривалось окон. Стены покрывала бетонная «шуба». Посередине стоял стол, перед ним стул, привинченный к полу. На стуле ерзал Шеин, искоса поглядывая на сидящего против него Некрасова.
Кто такой этот незнакомый немолодой дядька? Есть в нем что-то барское — ленивое, вальяжное. Не то что второй — тощий, нервный. Второго-то он уже раньше видел…
Шеин бросил взгляд на стоящего у стены Витвицкого и снова искоса поглядел на седого барина. Некрасов явно был здесь главным и казался совершенно неопасным, напротив — внимательным, на лице его застыло выражение едва ли не отеческой заботы. И Шеин расслабился. Быть может, этого и не произошло бы, заметь он раскрытый блокнот на коленях мужчины, но Евгений Николаевич работал не первый день. Блокнот под столом он всегда держал таким образом, чтобы собеседник ничего не увидел и не заподозрил.
— Здравствуйте, товарищ Шеин, — очень мягко начал он. — Меня зовут Евгений Николаевич, я к вам из Москвы прилетел.
— Ко мне? — подозрительно нахмурился парень. Не мог этот московский солидный дядька приехать лично к нему.
— К вам, — кивнул Некрасов совершенно серьезно. — Вы же хотели говорить с Андроповым? Юрий Владимирович не смог. Прислал к вам меня.
Шеин часто заморгал и обвел взглядом комнату, будто искал подвох.
— А это… — он покрутил в воздухе указательным пальцем. — На магнитофон записывать, что ли, не будете?
— Зачем? — искренне удивился мужчина. — У нас же не допрос.
Шеин снова заморгал. Ему ужасно хотелось верить в то, что Андропов прислал к нему этого доброго барина, но верилось в это как в волшебника на голубом вертолете.
— Что, правда, из Москвы? — спросил Шеин и услышал в собственном голосе столько недоверия, что ему сделалось стыдно.
Задержанный смущенно отвел взгляд.
— Из столицы, — подтвердил Некрасов, будто и не заметив ничего. — Самолетом. Вы, товарищ Шеин, летали когда-нибудь самолетом?
Дядька был хорошим. Голос его звучал мягко, по-доброму, у плохого человека голос так не звучит. Да и внимательный какой, спрашивает, интересуется лично им, а не как остальные. Шеин помотал головой.
— А куда бы хотели полететь? — снова задал личный вопрос Некрасов.
— Куда? В Москву? — растерялся от такого внимания Шеин и тут же твердо добавил: — В Москву. К товарищу Андропову.
— Хорошо, — улыбнулся его собеседник. — А представляете, как это — лететь?
Шеин представлял. Еще в интернате он видел кино про несчастную любовь одного летчика. Преданный, тот летчик потерял любимую женщину, а спустя много лет столкнулся с ней, летящей на борту его самолета. С ней и с выросшим без него, не знающим отца уже взрослым сыном. Он тогда пригласил сына в кабину пилота, а потом мальчик рассказывал матери, каково это — лететь в кабине.
— «В иллюминатор смотреть не то, ничего не видно, — бодро процитировал Шеин. — Если хочешь что-то увидеть, смотреть надо в лоб, а не сбоку… А закат багровый, как малина»[3], — припомнил он еще, улыбнулся и добавил: — Я знаю, я в фильме видел.
Некрасов улыбнулся в ответ, видно, тоже смотрел то кино. Как же оно называлось?
— А как на посадку самолет заходит, видели? — мягко спросил он.
Парень снова помотал головой.
— А вы представьте, — предложил Некрасов.
— Ну… заходит на посадку… ну… — вопрос вышел неудобный, колючий, Шеин заерзал на краешке стула. — Я не знаю. Я не летал. Я вот на троллейбусе знаю, как ехать.
Шеин посмотрел на московского дядьку, приехавшего к нему от самого Андропова. Обижать внимательного собеседника не хотелось, но тот, кажется, совсем не расстроился такому его ответу. Поняв это, Шеин приободрился и даже улыбнулся Некрасову. Как тот делает пометку в блокноте под столом, Шеин не заметил.
С Жарковым Некрасов говорил совсем иначе. Каждый человек в силу характера и индивидуальных особенностей требует своего подхода. Если Шеину не хватало мягкости, то Жарков мягкий тон скорее воспринял бы как сюсюканье и на контакт пошел бы вряд ли. Потому профессор был с ним строг и собран. Как учитель.
— Вы рассказывали, что с Шеиным угнали машину, чтобы поехать в Днепропетровск. Что это была за машина? — продолжал беседу Некрасов.
— «Москвич», — уверенно ответил Жарков. — Темно-красный. Как паспорт, такой цвет.
— А в интернате вашем у кого-то машина была?
— У директора была, — кивнул парень. — Большая и черная. Еще у завхоза нашего. Дяди Бори.
— А у него какая?
— «Москвич», — сообщил Жарков. — Красный, как обложка на паспорте. Красивый…
Он вдруг замедлился, словно поймав себя на созвучии.
