— Гондон штопаный, — зло буркнул он под нос и повернулся к Липягину. — Ты его слышал? Давай применяй все свои таланты, но вытряси из Чикатилы этого признательные. И делайте что-нибудь. Найдите тетку, со слов которой картинку рисовали, пусть опознает. Экспертов подключите, пусть с анализом крови разбираются. Только не сидите.
Кассета в импортном диктофоне крутилась с тихим шелестом. Чикатило сидел на нарах и старался не смотреть на журналистку. Но взгляд его нет-нет да возвращался к вырезу на ее кофточке и кулону-лезвию на груди.
— Смысл жизни в том, чтобы оставить след на земле. Любому делу — работе, учебе, творчеству — я отдавался целиком, пока у меня не отбивали охоту…
Голос Чикатило звучал ровно, но давалось ему это с большим трудом. Взгляд словно магнитом возвращало к подвеске на груди журналистки. От вида посверкивающего, пусть и ненастоящего, лезвия на нежной коже перед внутренним взором сами собой всплывали картины из прошлого.
…Лес. Ночь. Чикатило склонился над трупом и кусает женскую грудь…
— Били по рукам и по мозгам, — ровным ничего не выражающим тоном продолжал он. — Меня выгоняли с работы, из жилья — на вокзалы, в электрички, в командировки.
…Вокзал. Скамейка в зале ожидания. Шлюха делает ему минет, а он мнет в руке платочек…
— А я человек домашний, деревенский. — От последнего воспоминания голос его чуть заметно дрогнул. — Люблю семью, уют, детей… В силу своего характера — замкнутого, робкого, стеснительного, особенно в детстве, — я не смог приспособиться к этому обществу, жил своей жизнью. Не мог найти ответы на вопросы, которые меня мучили. И по сексу, и по семейной жизни. Сейчас эти вопросы правильно решаются, а раньше одно их упоминание считалось позором.
Журналистка слушала его завороженно, с неподдельным интересом. То ли не замечала она взгляда Чикатило, сверлящего ее декольте, то ли не хотела замечать.
— Какие черты вашего характера вы считаете главными? — спросила она. — Вы человек общительный или сдержанный, скрытный?
— Черты характера, свойственные мне…
Чикатило снова зацепился взглядом за кулон-лезвие на груди журналистки. Из памяти, словно в калейдоскопе, посыпались одна за другой картинки…
Нож входит в женское тело…
Он вгрызается в труп, по лицу его стекает кровь…
Он бьет ножом одну женщину…
Другую…
Вырезает глаза…
Чикатило сглотнул, отвел взгляд от груди журналистки, заговорил мягко:
— Свойственные мне черты: открытость, искренность необъятная, доброта. А замкнутость, отчужденность — это напускное, под влиянием окружающей неблагоприятной агрессивной среды.
Чикатило сидел на стуле напротив Липягина и спокойно разглядывал майора. Липягин был раздражен, это бросалось в глаза.
— Я так понимаю, гражданин Чикатило, что правду вы говорить отказываетесь? — спросил он.
— Я уже все вам сказал. Вы говорите о страшных вещах, но я не понимаю, почему вы говорите о них со мной. При чем здесь я?
— При том, что против тебя доказательств вагон и две тележки, — в голосе майора звучала угроза, но на Чикатило она не произвела никакого эффекта.
— Какие доказательства? Вы же ничего не предъявляете. Ботинки и ножи на кухне… Это же смешно.
— Милиционер со станции, который тебя останавливал возле места убийства, тебя опознал.
— Я его тоже опознал, — не стал спорить Чикатило. — Я же вам говорил, я искал собаку. Мы с ним вежливо поговорили. Он у меня документы проверил. Это какая-то большая нелепость.
— Самая большая нелепость, гнида, в том, что ты на свет родился.
Липягин был на грани срыва. Предъявить Чикатило ему было нечего, и тот прекрасно это понимал, оттого и вел себя так спокойно, даже нагло.
— Ты все равно у меня сядешь, понял? А потом к стенке встанешь. Я тебя… — зло процедил майор, сжимая кулаки, с угрозой приподнялся из-за стола.
Но Чикатило ухмыльнулся только:
— Вы хотите меня ударить? Я слышал, у вас тут всех бьют.
— Что вы, гражданин Чикатило. — Липягин взял себя в руки и сел на место. — Рукоприкладство даже по отношению к преступникам незаконно. Мы же блюдем закон. Другое дело сокамерники. Знаете, что они могут сделать, если случайно узнают, за что вы в камеру попали? Изнасилование, убийство женщин и детей. Знаешь, что с такими делают? И мы, к большому сожалению, не всегда уследить можем.
— Я не понимаю, в чем вы меня обвиняете и почему угрожаете, — Чикатило был до омерзения спокоен. — Я ничего плохого не сделал. Я вам уже все рассказал и про ботинки, и про ножи, и про собаку убежавшую. Что вы еще от меня хотите?
Вопрос был риторическим. Майор хотел признательных показаний, и они оба прекрасно это знали.
— …Таким образом, подозреваемый все отрицает, на контакт не идет, — закончил доклад Липягин и сел.
Совещание снова проходило малым кругом. Ковалев, Брагин, Горюнов, Липягин. И никого лишнего.
— Мы подняли документы. Нашли женщину, со слов которой в семьдесят восьмом году был составлен портрет убийцы, — заговорил Горюнов. — Это гражданка Яковлева Вера Сергеевна. Пригласить ее на опознание не представляется возможным. Год назад она умерла.
